Дом мамы Пондо - Астер Беркхоф

Мне на мгновение показалось, что вернулись старые добрые времена. Мы с мамой улыбались. Мы были дома, были счастливы.

Потом мама показала мне засушенный желтый крокус. Это был первый цветок, расцветший в нашем саду после их свадьбы с папой.

Старый карандаш оказался тем самым карандашом, которым Том учился писать. Деревянные шарики с дырочками остались от счетов Розы. Ей купили их, когда она училась считать в детском садике.

Монеты были из Китая, их привез брат маминого дедушки. Он был матросом и много лет плавал в Тихом океане.

Потом мама спросила:

— А ты помнишь красивое кресло со светлой обивкой? Оно стояло около камина.

— Да, очень хорошо помню.

— Знаешь ту историю с ним?

— Какую историю?

Она указала на чернильницу. Я сразу вспомнил.

— Чернильное пятно!

— Скажем, чернильная лужа, — улыбаясь, произнесла мама.

— Да, помню. О небо, как мы тогда перепугались. Прямо до смерти. Огромное чернильное пятно в самой середине твоего нового бежевого кресла! Нам было ясно, что ты моментально дознаешься, кто из нас это сделал. Но, к нашему удивлению, ты не ругалась. Даже как будто и не рассердилась. Сказала спокойно и ободряюще: «Дети, я знаю, что вы не могли намеренно сделать что-либо подобное, поэтому не буду спрашивать, кто в этом виноват. Соорудим на кресло чехол и не будем больше говорить об этом». Мы ничего не понимали. Удивительно, что мы и потом не узнали, кто испортил кресло. Могу с уверенностью сказать, что это сделал не я, но до сих пор не догадываюсь, кто был виновником. Обычно виновный быстро находился.

— В тот раз вы не могли его найти, — таинственно сказала мама.

— Но мы всегда тайком признавались друг другу.

— Однако на этот раз признаться никто не мог.

— Почему?

— Потому что это сделали не вы.

— Так кто же? Кто-нибудь из наших друзей?

— Нет.

— А кто?

— Я, — сказала мама виновато.

— Что? — воскликнул я со смехом.

— Я, хорошо помню все, что сказала вам. Я тщательно подбирала слова, чтобы не лгать. Я сказала, что вы ничего подобного преднамеренно не сделаете. Это была правда, и таким образом я никого из вас не обвиняла. Затем я сказала, что не буду допытываться, кто виноват. Это выглядело благородно. Но единственной причиной, почему я так поступила, было желание избежать папиных расспросов. Папа всегда доверял мне расследование, и, если бы его пришлось проводить, справедливости ради я должна была бы поднять палец и признаться, что это сделала я.

— А почему тебе было бы не признаться? Ведь ты сделала это не нарочно.

— Ха… вот тут-то и зарыта собака, — сказала мама.

— Ничего не понимаю…

— Я сделала это нарочно.

— Нарочно опрокинула чернильницу на свое новое кресло?

— Да.

— Не могу поверить.

— Конечно, не для того, чтобы испортить кресло, но я не уронила, а именно швырнула ее.

— В раздражении?

— Еще в каком!

— О боже мой! Да, такое случалось.

После моего замечания мама растерянно посмотрела на меня, потом сказала:

— Это был очень неудачный день. Я встала уже раздраженная. Бывают такие дни.

— Да-да.

— В тот день мы получили сообщение о повышении налогов. Роза болела, и мне самой пришлось заняться подсчетами, а я это ненавижу.

— Да, я знаю.

— Давид Тугела, не смей так охотно подтверждать мои недостатки. Я могу о них говорить, а ты нет.

— Но я не хотел тебя обидеть, — ответил я, смеясь.

— Так вот, я не любила всю эту бухгалтерию, — повторила мама. — А в тот день мне пришлось пять часов подряд просидеть за расчетами. Я делала это с отвращением, но делала! Где-то я ошиблась в счете, а обнаружила это лишь после того, как все записала в бухгалтерскую книгу. Надо было работать еще целый час, чтобы исправить ошибку. И когда я это сделала, оказалось, что я опять занесла в книгу свой первый ошибочный подсчет. Уже наступил полдень, обеда не было, да еще Джимми крикнул из ванной, чтобы я подала ему носки. За десять минут до этого он просил принести бритву, а потом новый кусок мыла. Носки переполнили чашу терпения. Я завопила, что готова работать для каждого из вас, но не желаю быть ничьей рабыней. Я изо всех сил отшвырнула от себя чернильницу и ручку, рассчитывая, что чернильница упадет на пол и чернила потом легко будет отмыть водой. Так нет же. Ручка шлепнулась на пол, а чернильница угодила прямо в середину моего прекрасного бежевого кресла… Если когда-либо карающая рука господа и настигала меня, так это было в тот день. Я готова была сама себя выдрать.

Я достал из шкатулки старинную чернильницу и спросил:

— Это она?

— Да, — ответила мама. — Она небольшая, но ты не представляешь, сколько чернил выливается из нее, если ее швырнуть в кресло со светлой обивкой.

Я грустно произнес:

— В наш новый дом мы купим такое же кресло. Точно такое же!

Мама закрыла шкатулку, повернулась ко мне и спросила, глядя на меня глазами, полными страха:

— О Давид, как мы будем жить на новом месте? Ведь это лагерь, обнесенный колючей проволокой… Как жить в лагере?

— Не волнуйся. Мы совсем не знаем, как там будет.

— Да, это правда. Мы все должны надеяться. Ты тоже, Давид.

— Да-да.

Мы всегда так говорили, когда кто-нибудь из нас надолго уезжал. Тоска терзала сердце, но, чтобы не причинить боли другим, каждый делал вид, что весел, и пытался утешить и ободрить другого, вселить в него мужество, которого не было в нем самом.

ГЛАВА XI

Мы промокли до костей и вконец перепачкались, пока запаковали и перетащили к воротам все имущество. У большинства наших соседей не было ручных тележек, и сборы у них шли медленнее. Мы отправились к ним с тележкой и помогли подвезти вещи к грузовикам.

Наши спальни и кухня были уже пусты. А в гостиной еще стоял стол и стулья. Мы сели там все вместе перекусить. Мама приготовила на костре во дворе немудреный обед.

У многих соседей мужчины были на работе в шахте. Их семьи просили разрешения остаться до вечера, но полицейские ничего не хотели и слушать. Шахтеры приедут позже, говорили они.

Кое-кто пытался получить разрешение вместо Мидоулендса поехать к родственникам в Йоханнесбург. Но им ответили, что все жители Софиатауна должны переселиться в Мидоулендс.

Погрузив вещи в машину, мы, не сговариваясь, собрались у дома.

Мама погладила болтавшуюся ручку двери.

— Я целый год собиралась закрепить ее, — сказала она.

Я думаю, что каждому из нас хотелось в