Дом мамы Пондо - Астер Беркхоф

Такой была мама. Она всегда знала, что нам надо в данный момент. Она чувствовала наши слабости и не жалея сил помогала нам преодолевать их. Мама была мудрой. Она умела вовремя распознать наши болезни и лечить их.

Мама угостила кофе и семью дубильщика кож, ехавшую с нами в грузовике накануне вечером. В то солнечное угро мы сидели все вместе, пили кофе, и у меня возникло обманчивое ощущение, будто мы просто путешествуем, а не едем в ссылку.

Только Джимми не поддался этому настроению. Он сидел с мрачным лицом в углу вагона.

Я поставил ящики у переднего окна друг на друга, взобрался на них и смотрел в окно. Когда мы проехала города Ледисмит и Моой-Рифир, стало ясно, что мы движемся в направлении Питермарицбурга. А там, вероятно, повернем на Кокстад и дальше направимся в Пондоленд.

Эта перспектива уже не пугала нас так, как накануне вечером и ночью, когда мы лежали без сна в темном вагоне. Нас охватило радостное возбуждение. Заражая энтузиазмом один другого, мы с восторгом говорили о Пондоленде. Теперь в нашем представлении он уже не был бесплодной ничейной землей. Он превратился в зеленый, холмистый край, о котором рассказывала мама, возвращаясь после визитов к Абелю Тсомо, верховному вождю племени. Она приходилась ему родственницей, и поэтому ее всегда принимали там с большим почетом.

Мы знали, что Абель Тсомо вместе с многочисленным штатом слуг, женами и стадами жил в плодородной долине, но большинство других долин в Пондоленде были скудными и перенаселенными, как все резервации. Земли не хватало, почвы были истощены, луга быстро выгорали от солнца. Поэтому мужчины вынуждены были уходить на шахты и заводы.

Но тогда в поезде мы представляли Пондоленд огромным зеленым краем, простиравшимся вокруг поместья верховного вождя Абеля Тсомо. Этот край казался нам намного больше, чем был на самом деле, превратившись в нашем воображении в сказочную землю с водопадами и широкими реками, где Пондо, наш легендарный предок, совершал героические подвиги.

Когда мы приехали в Питермарицбург и затем, как и предполагалось, повернули на Крейгтон и Кокстад, у нас появилось ощущение, будто мы едем домой, на родину наших предков.

Кроме мамы, никто из нас никогда не видел Пондоленда. Среди семей, ехавших с нами, тоже не было таких, кто бы там побывал. Но мы сидели и говорили о Пондоленде с нежностью и гордостью, словно старики, которые любят рассказывать о местах, где родились, где прошло их детство и детство их отцов. В теплоте, с которой они говорят обо всем этом, звучит тоска по родине, боль о прожитом, которое больше не вернется, и желание спасти себя от одиночества.

То же самое было с нами. Мысли, что мы едем в Пондоленд — не в какой-то чужой, незнакомый край, а в зеленую долину Абеля Тсомо, край, где вершил свои подвиги великий Пондо, спасали нас от одиночества. Мы больше не были бездомными путниками. Нас ждал отчий кров, не безжизненный лагерь, а плодоносящая земля, которая всегда принадлежала людям с нашими именами, с такими же, как у нас, лицами и глазами. Мы ехали на родину, которую когда-то покинули, но сохранили к ней любовь и навсегда оставили в ней частичку своей души.

Конечно, эти мысли были иллюзией, такой же, как выдуманная человеком мечта о далеком рае, как несбыточные детские фантазии. Мы понимали это, трясясь в нестерпимо душном вагоне поезда, который томительно полз по горной дороге. И за нашей иллюзорной радостью в глубине души таился страх.

К полудню у нас не осталось воды. Всех мучила жажда и усталость. Наш поезд останавливался на каждом полустанке. Но нас выпускали из вагонов только там, где, нельзя было купить ничего съестного и негде было набрать, воды — чаще всего среди полей. Там полицейские открывали вагоны и предлагали нам выйти и справить нужду. Места всегда выбирались такие, где не было ни деревьев, ни кустов, явно для того, чтобы полицейским легче было нас караулить. Все это унижало и оскорбляло.

К вечеру недалеко от Кокстада поезд простоял полтора, часа, а через несколько километров еще час.

В Кокстаде нас поставили на запасную ветку за станцией и приказали разгружаться. Затем снова пришлось ждать.

Мы расположились у ограды, за которой начиналась узкая асфальтовая дорога. Наша мебель и ящики громоздились на кучах шлака, тянувшихся вдоль рельсов. Мы тревожно переглядывались, словно несчастные заплутавшиеся путники, застигнутые сумерками.

Через каждые десять шагов вдоль ограды мигали фонари. На железнодорожном полотне стояли по два полицейских с автоматами. Это была новая охрана. Те, которые нас сопровождали, уехали с поездом.

Было уже одиннадцать часов вечера, и мы стали опасаться, что нам придется провести всю ночь на железнодорожной насыпи. К счастью, вскоре после полуночи прибыли грузовики. Они подъехали с другой стороны ограждения и выстроились в ряд. Кто-то снял часть ограды, и мы начали грузиться.

Машин не хватало, чтобы увезти всех сразу. Первыми отправляли тех, кто ехал в последних вагонах. Таким образом мы оказались впереди. Мы попробовали немного задержаться, чтобы попасть в одну машину с дядей Джереми, но нам не разрешили. Не позволили даже поговорить с ним. С тех пор я больше никогда не видел дядю Джереми и его семью.

В энный раз перетаскивая в грузовик вещи, я думал о бесплодных, белесых холмах, которые видел, подъезжая к Кокстаду. Я знал, что Пондоленд отнюдь не зеленый рай, каким мы его себе рисовали утром, когда пили кофе в вагоне, греясь на солнце. Тот рай исчез. Вместе с поездом, в котором мы поверили в мимолетное счастье. Теперь я вспоминал, что говорил Джимми, когда мы сидели в темноте на железнодорожной насыпи и ждали грузовики. Он внезапно посмотрел на нас и спросил:

— Сколько городов в Пондоленде?

— Не больше двух, — ответила мама.

— Да и то, наверное, совсем захудалые?

— Да.

— А остальное джунгли?

— Да.

— А в этих городишках живут белые?

— Да, конечно.

— В основном одни белые?

— Да. Но к чему ты клонишь, Джимми?

— К тому, что эти белые не собираются покидать свои городишки. А раз так, то мы туда никак не попадем.

Мама посмотрела на папу.

— Я полагаю, — продолжал Джимми, — что, если нам не разрешат поселиться в городе, придется ехать в джунгли. А там нет электричества.

Я испуганно взглянул на ящики, в которых был упакован мотор и гончарные станки. Папа молча смотрел в землю. Предположение Джимми не ошеломило его. Маму тоже. Без