Дом мамы Пондо - Астер Беркхоф

Белый полицейский, сопровождавший нашу машину, приказал нам выгрузить вещи. Потом он подошел к старосте и протянул какие-то бумаги. Староста просмотрел их, поставил печать, которую он извлек откуда-то из-под перьев, и вернул бумаги. Мы заключили, что староста «принял» нас и вскоре окажет нам радушный прием.

Полицейский сунул бумаги в карман, вернулся к машине и стал ждать, когда мы освободим кузов от вещей.

Двое мужчин в военной форме подошли к нам. Это были здоровенные чернокожие парни с револьвером и резиновой дубинкой на поясе. Они остановились и, скрестив руки на груди, наблюдали, как мы таскаем вещи.

Я заметил, что мама украдкой бросала на них удивленные взгляды. Парни явно не вписывались в ее представление о деревенских жителях Пондоленда. Похоже, это были телохранители старосты. К тому времени все старосты имели телохранителей, которые выполняли также функции полицейских. Однако странной была их форма цвета хаки. Позднее мама сказала, что еще больше, чем форма, ее поразил их высокомерный вид и резкий тон.

Нам впервые пришлось столкнуться с тем, о чем мы знали только понаслышке. В Йоханнесбурге были черные полицейские, в Софиатауне — предатели-африканцы, а в лагере в Мидоулендсе с белым комиссаром сидел черный чиновник. Мы понимали, что белые не смогли бы держать нас в угнетении без пособничества некоторых африканцев. Мы знали о существовании черного коллаборационизма. Но только теперь он предстал перед нами во всей своей неприглядности.

Староста сидел в красном бархатном кресле за столом, втянув жирную шею в плечи. Он молча перелистывал лежавшую перед ним стопку бумаг, заставив нас довольно долго стоять перед ним и при этом ни разу не взглянув в нашу сторону.

Затем, не отрываясь от бумаг, староста пробормотал себе под нос, что у него есть хижины получше и похуже. Он произнес это так невнятно, что мы едва расслышали.

Я видел, как мама локтем толкнула папу в бок. Позади старосты, не спуская с нас глаз, стояли два охранника.

Папа достал из кармана денежную купюру и незаметно положил на стол рядом со стопкой бумаг. Через несколько секунд купюра оказалась под бумагами, староста изрек: «Восемнадцать», — и махнул рукой, чтобы мы уходили. Он занялся другими переселенцами, а один из охранников сделал нам знак следовать за ним и зашагал размашистым шагом по гальке, камням и чертополоху к вершине холма. Там он остановился перед хижиной, показал на нее и бросил:

— Тут. Загон для скота можете делать вон до тех красных столбиков.

Повернулся и ушел. На грубо сколоченной зеленой двери — щели в ней были так велики, что в них свободно пролезала рука, — стояла цифра 18. Дверная коробка и квадратный проем для окна были сделаны из ивовых прутьев, кое-как скрепленных глиной.

Я застыл перед хижиной с учащенно бившимся сердцем. Папа шагнул вперед, открыл дверь и вошел внутрь. Мы последовали за ним.

В хижине было темно, хоть глаз коли. В дрожащем свете спички, которую зажег папа, я увидел круглое помещение, грубые глиняные стены, темную конусообразную крышу из сухой травы и пол из гальки и песка с пучками сорняков, как на улице.

Спичка догорела. Вторую папа зажигать не стал. Мы стояли в темноте и молчали. Я пытался не думать, иначе в голову приходила мысль, что это тупик нашего пути. Нам больше нечего было бояться. Вот оно то самое место, которое они нам определили. Отныне и навсегда мы будем жить вдали от мира. В этих далеких, диких джунглях нам суждено стать нищими и покорными.

Сердце болезненно сжалось. Неужели еще вчера утром у нас был свой дом в Софиатауне, в комнатах стояла мебель, книги и вазы? Через дверь террасы была видна зеленая лужайка с клумбами, где мы часто собирались, как в тот день, когда познакомились с Пьером, а в доме хлопотала мама — душа всей семьи. Казалось, это было давным-давно.

— Пойдемте, — сказал папа, — перенесем вещи внутрь. Утром будет видно, что делать.

Мы внесли в хижину ящики и поставили их у стены напротив входа. Места для кроватей и шкафов не хватило. Поэтому мы не стали их собирать, а в разобранном виде взгромоздили на ящики, рядом со столами, креслами, стульями и коврами. Гора вещей заняла больше половины хижины.

Мы стояли и растерянно смотрели на эту картину. Вдруг мама с жаром сказала:

— Мы начнем все сначала. Джон, когда ты ушел из шахты, у нас ничего не было, кроме двух ручных станков. С этого мы начинали. Так будет и на этот раз!

— Да, — ответил папа, ласковый, добрый папа, наша опора и поддержка в трудную минуту. — Конечно, конечно.

— Но уж меня увольте, — возразил Джимми. — Я не буду делать то, что они хотят.

— Успокойся, Джимми, — проговорила мама мягко. — Разве дело в том, где человек живет. Они не смогут нас сломить. Ни Стрейдом[36], ни Фервурд, ни Сворт[37]. Мы начнем сначала. Мы им покажем, на что мы способны.

— Без электричества? — перебил Джимми. — Без водопровода?

— Это мы тоже преодолеем.

— Без меня! — воскликнул Джимми.

Он устремился на улицу, но мама его удержала.

— Помоги нам, Джимми. Помоги, — умоляла она. — Ты нам нужен. Ты не можешь оставить нас в беде. Только не сейчас!

— Если кто-нибудь здесь посмеет поднять на одного из нас руку, он будет мертв, — ответил Джимми.

— Возьми себя в руки, мой мальчик. Еще не все потеряно.

— Я убью обидчика! — повторил Джимми. — Попомните мои слова.

Он больше не пытался убежать, но, когда мама расстелила одеяла на песке перед хижиной, отказался лечь со всеми. Отошел в сторону и улегся среди чертополоха.

ГЛАВА XII

Все последние месяцы мы очень боялись за Джимми и, как нам казалось, были готовы к худшему. Однако на самом деле ни один человек не может быть готовым к несчастью. И поэтому то непоправимое, что случилось в первое же утро нашей жизни в Пондоленде, потрясло нас.

О, то первое страшное утро в Пондоленде…

На ночь мы расположились прямо на песке перед хижиной и заснули крепким здоровым сном, потому что страшно устали. Едва поднялось солнце, у мамы уже был готов завтрак, вкусный, плотный, какие она прекрасно умела делать. Нас ждала яичница с ветчиной, сыр, молоко и крепкий душистый чай. Все это мама купила в деревне, пока мы еще спали, и расставила на скатерти, расстеленной на земле.

Мне запомнилось, как приятно холодила лицо вода, набранная мамой из родника, и как мы с папой были рады, когда она рассказала, что