Дом мамы Пондо - Астер Беркхоф

— В Пондоленде есть деревни, — сказала мама неуверенным голосом. — Большие деревни. Я видела. В них должно быть электричество, особенно в тех, что расположены недалеко от городков. Может быть, не сразу, но в конце концов нам удастся там поселиться.

Всю дорогу, пока мы ехали в темноте через холмы, меня преследовал страх, что нам придется жить без электричества и мы не сможем открыть мастерскую.

Грузовики катили по песчаной дороге. Облако пыли позади нас было таким густым, что скрывало шедшую следом машину. На небе мерцали звезды. В их свете справа и слева белели холмы со скудной растительностью. В одном месте я увидел стадо коз, а немного дальше у лесочка костер, вокруг которого сидела семья африканцев, одетых в лохмотья. Еще через несколько минут заметил у обочины дороги голого мальчонку.

С болью в сердце все отчетливее и яснее я начинал представлять себе, что с нами собирались сделать. Углубляясь все дальше и дальше в покрытые пылью холмы, я стал понимать, почему они везли нас в такую даль. Они хотели совершить нечто такое, чего никто не должен был видеть.

По их мнению, африканцы стали слишком быстро развиваться, и они решили приостановить это развитие. Мы снова должны превратиться в варваров, туземцев, кафров[35], с которыми дозволено обращаться как угодно и которых можно осчастливить глотком вина и зеркальцем. Все наши природные и благоприобретенные качества: ум, красота, дружелюбие, любовь к ближнему, которая так соответствовала нашему характеру, — все это обогащалось и крепло. В нас родилась надежда на счастье, появилась жажда к дальнейшему совершенствованию лучших свойств своей натуры. Но все это сочли нежелательным и решили убить. Только по этой причине, и не по какой-либо другой, мы ехали в джунгли, где подобная расправа останется невидимой и безнаказанной.

Теперь я уже точно не помню, когда я все это понял. Может быть, увидев в пересохшем русле реки на белых камнях грязных оборванных африканцев, или позднее, когда на пологом склоне холма появились хижины. Нет, увидев хижины, я уже знал это. Скорее раньше, когда нам встретились жалкие африканцы.

Круглые хижины стояли на глиняных фундаментах и походили издали на большие, посеревшие от дождей и пыли копны сена, беспорядочно разбросанные по склонам холмов. Глиняные стены хижин увенчивались конусообразными крышами из сухой травы. Рядом виднелись загоны для скота, огороженные колючими ветками ивы для защиты от леопардов.

Вид хижин наполнил мою душу щемящей болью. Сомнений не оставалось: это было то самое место, куда нас везли. Никаких домов ни с электричеством, ни без него тут не было и в помине. Нам предстояло ютиться в хижине, а кто не поместится, спать в песке на улице. Окаменев, смотрел я на хижины и склоны холмов, освещавшиеся слабым светом звезд. Из головы не выходила мысль, что белые хотят заставить нас жить отдельно не по каким-то экономическим соображениям, не потому, что мы разных рас и культур, и не для того, чтобы уменьшить в стране беспорядки, а лишь потому, что мы становились не такими людьми, какие им нужны.

Песчаная дорога, по которой мы ехали по холмам, оставляя за собой облако пыли, была нашей дорогой вспять, дорогой в дремучее прошлое. Нас высылали не для того, чтобы утихомирить, а чтобы вернуть в прошлое. Для этого мы должны сначала исчезнуть, стать забытой нацией, а потом превратиться в дикарей, да так, чтобы мир а не заметил этого.

Позади меня, поддерживая друг друга, сидели в кузове грузовика родители. Они невозмутимо взирали на безжизненные холмы. Когда же наконец мы остановились около множества новых хижин с белыми глиняными стенами и крышами из свежей сухой травы, лица их не дрогнули. На них не было ни испуга, ни удивления. Несомненно, родители все поняли задолго до меня.

Только Джимми не мог себе этого представить. Он был ошеломлен и растерянно переводил взгляд с пустых хижин на родителей.

— Посмотрите! — крикнул он. — Хижины! Они не смогут заставить нас жить в них.

Папа и мама промолчали. Джимми с ужасом посмотрел на меня. Он показал на хижины и воскликнул:

— Мы никогда не жили в хижинах! Мы родились в доме!

Он потряс головой и с горечью и гневом сказал:

— Они не смогут этого сделать!

Хижины в диаметре были метров пять, а по высоте около четырех. Дверь состояла из четырех досок, скрепленных поперечными планками, вместо окон — квадратные отверстия без стекол.

Меня неприятно поразило, что двери были окрашены в такой же ядовитый зеленый цвет, как и двери домиков в лагере.

Справа у леса мы увидели с десяток старых хижин, возле которых на земле спали люди. Одна из хижин была больше других, и при ней имелся просторный загон для скота, в котором толпилось около сорока коров.

— Это дом старосты, — пояснила мама и не смогла скрыть дрожи в голосе. Я знал почему.

Всякий раз, возвращаясь из Пондоленда, мама рассказывала о старостах. В отличие от вождей племени, которые получали образование в миссионерских школах и посылали своих сыновей и племянников учиться в университеты, деревенские старосты, или, как их называли, «пузыри», олицетворяли собой наиболее реакционную часть африканского населения. Чтобы укрепить свою власть, они запугивали соплеменников, используя распространенные в сельских местностях пережитки прошлого, невежество, силу межродовых отношений. Они редко бывали сторонниками нового, страшась утратить свое влияние в деревне, они противились открытию школ, преследовали молодежь, уезжавшую в города учиться.

Когда верховный вождь Абель Тсомо вводил какие-нибудь новшества, старосты, которые должны быть его опорой, чинили ему больше препятствий, чем остальные подданные.

Вот об этом, видимо, и думала мама, когда с опаской смотрела на большую хижину старосты. Мы больше не были городскими жителями, подчинявшимися муниципалитету. Мы стали членами племени, во главе которого стоит вождь. Но он живет где-то далеко, а здесь, в деревне, хозяйничает староста, и мы теперь будем целиком и полностью в его власти.

— Абель Тсомо еще жив, мама, — сказал я значительно. — Кто бы ни жил в той большой хижине, он подданный Абеля Тсомо, а верховный вождь твой родственник и добрый друг нашей семьи.

Я увидел около большой хижины какое-то движение. Толстяк в одеянии из страусовых перьев и леопардовых хвостов, переваливаясь с боку на бок, вышел из хижины в сопровождении двух мужчин в брюках и рубашках цвета хаки. Один из них нес стол, другой кресло, обтянутое красным бархатом. Они направились к редкому лесочку, поставили кресло и стол под дерево, и староста с важным видом уселся