Дом мамы Пондо - Астер Беркхоф

у которого ее дедушка служил управляющим. Камешек казался ей частицей того мира: фермы и окрестных земель, где работал дедушка. Он принадлежал к тем местам, когда-то лежал в лоне речки за фермой, а потом весенним потоком его выбросило на берег.

О втором камешке мы знали, что он взят с пастбища на холме, где мама впервые увидела папу. Этот обыкновенный камень лежал на холме, и овцы, которых пас папа, наверное, наступали на него. Но когда-то папа каждый день видел его, был рядом с ним. Камень напоминал ей первую встречу с папой, давно минувшее время их молодости.

А третий, светло-зеленый, камешек мама нашла в нашем саду на том месте, где ее отец, будучи еще мальчишкой, посадил деревце. С тех пор оно разрослось в огромное ореховое дерево, на которое мы в детстве забирались человек по десять сразу и рассаживались в его широкой кроне, как сороки. Теперь под этим орехом стояли четыре скамейки.

Мама берегла камешки как самую большую драгоценность и не разрешала нам их трогать. Я вспоминаю, как однажды в детстве, роясь в шкафу, мы нашли эти камешки и спрятали их в ящик с углем, а маме сказали, что играли ими и потеряли. Мы договорились, что хотя бы полчаса будем молчать, куда мы их спрятали. Но, о боже, мы не продержались и десяти секунд. Мама набросилась на нас как фурия, угрожала таким страшным наказанием, что мы с плачем помчались к ящику с углем и извлекли оттуда ее сокровище.

Между страницами старого молитвенника мама хранила засохшие цветы. Об этом мы тоже знали. Мама говорила, что хранит их лишь потому, что они красиво цвели. Но мы догадывались, что дело тут совсем не в том.

А еще в шкатулке хранились ключ и старая кисть. Однажды нам здорово досталось от мамы: она решила, что мы куда-то спрятали этот ключ; а Джессе влетело за то, что он швырнул кисть на террасу.

Мы не знали, почему мама держала эти вещи в шкатулке, но было очевидно, что они ей очень дороги.

И вот теперь открытая шкатулка стояла на ночном столике. В ней лежали камешки, старый молитвенник, ключ, кисть, старинные монеты, обрывки обоев, пучок луговых трав, клубок выцветших ленточек, старый карандаш, пустая чернильница, деревянные шарики о дырочками и еще какие-то мелочи, которые я не запомнил.

Я не видел эту шкатулку лет десять. Но все же сразу узнал светло-зеленый камешек из нашего сада и плоский с черно-белыми полосками с берега реки за фермой Вассенаара, и еще один, коричневый, с луга, где папа и мама впервые встретились.

Но сейчас там был и четвертый, маленький, плоский, розового цвета с серыми крапинками. Его я видел впервые. Мама улыбнулась, когда я спросил о нем.

— С ним Сандра играла в классики, когда была маленькой, — сказала мама. — Помнишь эту игру? На земле чертят квадраты, а потом, прыгая на одной ноге, передвигают камешек из квадрата в квадрат. Сандра всегда играла с этим плоским розовым камешком в классики на террасе. Я нашла его в саду, когда она уже выросла.

Я взял в руки пачку бумажек. Это были кусочки обоев, некоторые совсем выцвели. Коричневые с зелеными цветами я сразу узнал.

— Эти обои когда-то были в гостиной, — сказал я.

— Да, — подтвердила мама. — Ты их помнишь? Сейчас такие не в моде, а тогда ими все восхищались. А эти помнишь?

Она показала другой кусочек, на котором едва виднелись птички среди цветов.

— Да, конечно, — ответил я, удивленный. — Это из моей спальни, маленькой, где я спал с Джимми.

— Такая птичка была у твоей подушки. Ты утром, как только открывал глаза, улыбался ей и говорил: «Здравствуй, птичка!»

У мамы на лице блестели слезы, но она с улыбкой перебирала обрывки обоев.

— У меня здесь собраны почти все обои, — произнесла она. — История нашей семьи в кусочках обоев… Когда я перебираю их, мне вспоминается вся моя жизнь.

— А что это за ключ?

— О, это было очень давно. Когда мой отец переехал сюда, здесь стояла маленькая ферма. Этот ключ от нее. Он служил нам недолго. Уже через несколько дней папа сделал другую дверь, а потом пристроил еще одну комнатушку. Сейчас это часть спален. Стена с альковом в нашей спальне — это остаток старой фермы. Но папа хранил ключ от первой двери. Он всегда носил его в кармане жилета. Детьми мы любили, вскарабкавшись к нему на колени, забираться в его карманы и неизменно находили там этот ключ. Когда мы спрашивали, почему он его хранит, папа отвечал: «Потому, что с его помощью я пришел к вам».

Мне очень понравились эти слова. Не исключено, что мама сама их придумала. Когда я взял в руки кисть, она сказала:

— Этой кистью я выкрасила в зеленый цвет Уолдерса по прозвищу «Исходная сумма».

— Что, что?

— Уолдерс был нашим участковым полицейским, когда вы все были еще маленькими. Этот жирный, как свинья, нахал вымогал у всех деньги. Взимая налоги, он никогда не выдавал квитанции и поэтому обирал нас дважды или требовал больше, чем значилось в документах. И при этом говорил, что в документах якобы стояла «исходная сумма», а теперь произошло повышение. Вот его и прозвали «Исходная сумма». Мы ничего не могли с ним поделать. При малейших возражениях следовали штрафы. Он вымогал у каждого не так уж много, но в итоге основательно наживался на всех нас. И вот однажды я не выдержала. Как сейчас помню, я красила ворота в темно-зеленый цвет. Смотрю, идет Уолдерс. Подошел, показал документы на получение налога за ручную тележку и, как всегда, завел песню об «исходной сумме» и повышении налога. А у нас в это время сидел Сэм Вудворд, англичанин, владелец магазина в Ньютауне. Он всегда покупал у нас горшки. Лет десять назад Сэм уехал в Америку, а потом вернулся. Я сделала вид, что не очень хорошо понимаю Уолдерса, и ему пришлось дважды громко повторить все сначала. Тут я хорошенько макнула кисть в краску, и не успел Уолдерс сообразить, в чем дело, как весь живот у него стал зеленым. А потом позвала Сэма и спросила, слышал ли он, что Уолдерс сказал о повышении налогов, и не может ли он объяснить мне, что такое «исходная сумма» и почему так часто повышаются налоги. Увидев Сэма Вудворда, полицейский страшно покраснел, пробормотал что-то невнятное и бросился наутек. С тех пор он старался как можно реже появляться на нашей улице и никогда больше не