Дом мамы Пондо - Астер Беркхоф

— Сегодня, уже сегодня…

— Они не имеют права, — продолжал горячиться дядя Чарльз. — Джон, неужели они это сделают?

Полицейские принялись загонять в дома перепутанных жителей. К нам тоже подошел один и приказал идти в дом. Папа попытался получить у него разъяснение, но тот оборвал его:

— Принимайся за дело. Мы не намерены возиться с вами до ночи. Не соберете вещи в положенное время, останетесь без вещей.

В дверях появилась мама и крикнула:

— Телефон уже не работает. Я хотела позвонить отцу Тревору, но в трубке глухо, гудка нет.

— Все ясно! — услышали мы голос Джимми. — Электричество отключено. Посмотрите, лампочки не зажигаются… Газа тоже нет!

Мы хотели пройти через сад на соседние улицы, посмотреть, что там творится, но наткнулись на полицейского, который прогнал нас обратно. Вдалеке мы увидели пастора Тревора, возбужденно спорившего с полицейским, и хотели подойти к нему, но полицейские нас не пустили.

Один из них, который уже раньше прогонял нас, разозлился не на шутку. Он записал нашу фамилию и предупредил, что, если еще раз увидит кого-нибудь из нас на улице, отправит в тюрьму.

Может быть, подумал я, власти решили в целях безопасности пронести выселение под надзором полиции, не из-за нехватки полицейских делают это поэтапно: одну часть выселят за два дня до назначенного срока, другую за день, а остальных в назначенное время?

Это предположение кое-что объясняло. Но тут с чердака мастерской раздался мамин голос:

— Идите сюда! Идите скорее!

Мы с папой поднялись по лестнице на чердак. Мама сидела около окна. Она взволнованно повернулась к нам и сказала:

— Посмотрите-ка туда.

Ее губы дрожали. Я высунулся из чердачного окна. Наш дом стоял на холме, с чердака был виден почти весь Софиатаун, и повсюду, насколько хватал глаз, улицы заполнили вооруженные полицейские.

Никогда в жизни мы не видели их в таком количестве. Это напоминало картину военных действий.

— Боже мой, — прошептал папа. — Сколько же их? Тысяча? Две тысячи? Куда ни глянь, везде полицейские и военные грузовики…

Жители сновали между домами как муравьи. На каждом углу улицы стоял полицейский с автоматом, не позволяя покинуть свой квартал.

— Они выселяют не по этапам, — сказал Джимми, — а всех сразу. Они надули нас, как маленьких детишек. А мы-то объявили, что все черное население Йоханнесбурга соберется здесь в Софиатауне. Наивные простаки! Они выселяют нас на два дня раньше, и все наши планы летят к черту.

— И ведь как все организовали! — воскликнул папа. — Никто ни о чем и не подозревал. Подключили армию и сотни полицейских отделений, выработали подробный план, кому что делать. Они, наверное, уже давно этим занимались. Каждый водитель грузовика знал, куда ему ехать, каждому полицейскому было известно, на каком углу встать. Все расписали и показали на плане Софиатауна.

— Так можно выселить целый город, — сказал Джимми мрачно. — Нет ничего проще. Надо только разделить его на сто маленьких квадратиков, на углу каждого квадратика поставить человека с автоматом, чтобы не было беспорядков, и приехать на два дня раньше положенного срока.

— Значит, они давно решили приехать на два дня раньше? — спросила мама. — Чтобы не допустить демонстрацию черных, которая назначена на послезавтра?

— Это несомненно так, — ответил папа.

Мы были потрясены не столько холодной жестокостью властей, сколько их коварством.

— Конгрессу надо было молчать, — сказал Джимми, — и готовить демонстрацию втайне. Или придумать какую-нибудь хитрость. Нам еще многому нужно учиться.

Дождь лил не переставая, когда мы вытаскивали из мастерской ящики, заготовленные папой. Затем молча начали упаковываться: мама — одежду и посуду, а папа и Джимми гончарные станки.

Я разбирал мебель. Когда я принялся за кровать родителей, мама остановилась у бельевого шкафа, и я увидел, что плечи ее вздрагивают. Мне понадобилась большая отвертка, и я вошел в мастерскую. Там был папа. Он отвернулся, избегая моего взгляда.

По мере того как мы упаковывали вещи, дом пустел и все больше казался чужим. Голубые фарфоровые тарелки и папина коробка с табаком уже не стояли на камине. Вскоре в комнатах остались одни голые стены, я никогда не видел их такими. А когда в гостиной с окон сняли шторы, они стали походить на окна чужого дома.

Мои ботинки были в грязи, потому что мне без конца приходилось выбегать на улицу. Входя в дом, я каждый раз по привычке вытирал их. Но когда убрали половики, в замешательстве остановился у двери: мне не обо что было вытирать ноги, а пачкать пол я не привык, хотя теперь это уже и не имело никакого значения.

Когда через несколько часов дом опустел, мы распахнули двери настежь. Так было приказано в расклеенных повсюду объявлениях: «После освобождения домов оставить двери открытыми».

В этом была полная мера пренебрежения к нам и свидетельство обреченности нашего жилища. А я по-прежнему боялся ступить на пол в грязных ботинках, словно опасаясь осквернить наш дом!

Я видел, что Джимми тоже нерешительно остановился в дверях, растерянно глядя на грязные следы на полу.

Мы были побеждены, стали бездомными. «Человек беззащитен, если у него нет дома», — говорил Майкл.

Папа и мама подошли к дверям и долго с грустью смотрели на заляпанный грязью пол в гостиной.

Какими беспомощными они выглядели и как смутились, когда заметили, что я смотрю на них. Когда-то они обещали друг другу подарить нам счастье и безопасность. Но чужие люди лишили их пристанища и выставили напоказ их бессилие. Я не сдержался, подошел к ним и обнял.

— У нас будет новый дом, — горячо произнес я. — В другом месте мы снова построим хороший дом.

— Да, да, конечно, — ответил папа ласково и вернулся в мастерскую.

Я пошел с мамой в спальню. Она улыбалась, но я знал, чего ей это стоило. О, как хорошо я понимал ее. «Мы бросаем вас на произвол судьбы, — говорили ее печальные глаза. — Вы верили в нас, а мы вас обманули».

На ночном столике я увидел мамину заветную шкатулку с сувенирами. Мы часто добродушно подшучивали над мамиными необыкновенными сувенирами. Она терпеть не могла банальных, нередко уродливых безделушек, которые обычно привозят из путешествий, покупая их в лавках. Мама собирала совсем другие сувениры, «вещи из жизни», как она говорила, которые напоминали ей кого-то или что-то.

Она хранила самые обыкновенные камешки. Человек поленится поднять их, но для нее они были дороже драгоценных камней. Один из них она привезла с берега реки позади фермы бура Хендрика Вассенаара,