Побег на Крайний Север - Валерий Павлович Лаврусь

У кого вы купите мороженую рыбу – у обычного продавца в дублёнке или у ненца в малице, а? Ясно, у кого! Потому что ненец и хант знают в этом толк. Они точно скажут, где «есь рыпа».

Теперь что касается «настоящих» хантов…

Как-то Шурка побывал в гостях у друзей Гришки Бевзенко. Обычная, ничем не примечательная семья. И только потом узнал, что хозяйка – чистокровная хантыйка. Белобрысая, худенькая, с голубыми глазами и курносым веснушчатым носом, она скорее похожа на финку… или эстонку. Впрочем, тут удивляться нечему: ханты принадлежат к финно-угорской группе.

Много таких хантов и манси, которые уже давно живут бок о бок с русскими и придерживаются «русских» традиций.

А русские кто? А русские – это национально-толерантные славяне с финно-угорской же и тюркской примесями в крови (генетики отчаянно отрицают тюркскую составляющую), и именно толерантностью русские всегда отличались от других славян. Ибо по-другому нельзя, только все вместе – славяне, тюрки, финно-угры – мы и есть Россия. Коренные национальности нашей огромной страны.

А теперь, собственно, о гидрониме Тету-Мамонтотяй.

В Республике Коми есть речка, которая называется Мамон-Ю. Название переводится однозначно: «Мамонтова река». Слово «мамонт» мансийских корней: «манг онт» – «земляной рог». Кости мамонтов на Севере известны издревле. От манси слово пришло в другие финно-угорские языки (коми, хантов) и в русский. А уже из русского разошлось по всему миру. (Гордитесь, россияне! Мамонты – наши звери!)

Но озеро всё же не про мамонтов, ненцы мамонтов называли «земляными оленями» – «хор-я». Название озеро берёт от лесного ненецкого «Чет'ма то'дяй» – «Большущее озеро с местом выхода из воды». Вот и всё.

И всё же жаль, что Славкина догадка оказалась лишь догадкой. Было так романтично думать, что на этом замечательном озере когда-то давным-давно жили прекрасные звери – мамонты. Но… Нет. Не получилось, брат!

Lacrimosa dies illa. День слёз

Брата Шурка потерял зимой 2003-го. Страшная болезнь с ужасным и мерзким названием «панкреонекроз» забрала Славку навсегда, безвозвратно и безнадёжно.

Три кошмарные недели – четыре раза в сутки, каждые шесть часов, утром, днём, вечером и ночью – Шурка звонил в реанимацию, а оттуда с такой же регулярностью отвечали: «Состояние стабильно тяжёлое».

Три недели бессонницы.

Три недели неоправданных надежд и слёз.

И «приговор» врача. И раздражённый голос в телефонной трубке: «Кто?! Ярослав Александрович? Ребров? Десять минут как умер!»

Запаянный цинк, «груз 200», крик мамы, последняя горсть земли. И слова: «Он был для нас… Навсегда в наших сердцах… Мы всегда будем…» Мы тоже будем – не «всегда».

На прощании Шурка жаловался Колганову: «Он всё спрашивал, как будет без меня, если я уеду в Москву. А я?! Я как без него буду?!»

Ярослав был старше Шурки на четырнадцать лет, и близких отношений на протяжении Шуркиных двадцати пяти лет детства, отрочества и юности у них не сложилось. Слишком большая разница. Настоящее знакомство началось в девяностом, в Северном, когда Шурка сбежал на Север, и продлилось почти тринадцать лет. За это время Ярослав сумел стать Шурке не только настоящим братом, но и непосредственным начальником, и товарищем по работе, и, наконец, просто другом.

А ещё сторожем.

И сказал Господь Каину: где Авель, брат твой?

А он сказал: не знаю, разве я сторож брату моему?

(Бытие, 4; 8–9)

А Слава был…

Колька Колганов умер через два месяца после Славки, на День геолога. Варя Колганова, всхлипывая, сказала Инне и Шурке: «Позвал его Слава»…

Сам Шурка после смерти Ярослава недолго оставался на Севере. Всего четыре года, которые без брата показались одним долгим, тягучим пасмурным днём. Душно стало без него. Душно и тошно.

Весной 2007 года Шура покинул Крайний Север навсегда.

Он сбежал на Север в двадцать пять, а уехал в сорок два. Семнадцать долгих лет. А всего-то и хотел, что пересидеть семейные невзгоды…

2003–2025, Ноябрьск, Долгопрудный

Песни северного ветра

Предисловие автора

Вот уже пятнадцать лет я собираю резные фигурки Тобольской фабрики художественных косторезных изделий. Симпатичные, оригинальные, трогательно-бережные к северной культуре. Мастера фабрики изготавливают то, что в международной традиции называется «нецке» – миниатюрные скульптуры, произведения декоративно-прикладного искусства, небольшие резные брелоки. Но это наше «нецке». Про наш Север. И резали их изначально из рогов лося, оленя и даже бивня мамонта. Сегодня используют более дешёвое сырье – цевку (трубчатой кости крупнорогатого скота), но это совсем не обесценивает изделия.

Я люблю разглядывать эти фигурки и придумывать для них истории. И однажды решился их написать. Специалист-этнограф обязательно найдёт в них кучу несообразностей, неточностей, некорректностей. И будет прав. Я не претендую на документальную, теологическую и этнографическую точность. Но я прожил на Севере семнадцать лет, пять из которых провёл в тайге и тундре на полевых работах. Встречался с настоящими людьми Севера: лесными ненцами и хантами. И постарался, как в зеркале, отобразить и свою любовь к нецке, и свое глубокое уважение к людям Севера, и своё благоговение перед самим Севером.

Песнь первая. С рыбалки

Ёнко просыпался с трудом, мычал и отбивался. Вчера они с братом уговорились утром пойти на рыбалку, он помнил, но так сладко спалось. Но упрямый Хасавато теребил брата за плечо и шипел: «Вставай, вставай, засоня! Весь муксун уйдёт!»

Ну, куда он уйдёт? Куда уйдёт этот муксун? В зимних ямах он ночует.

Но вчера в протоке поставили сеть, и надо идти снимать рыбу, – мама просила рыбы, – а день в марте короткий, ещё оленей гнать. Ох-хо-о!

Ёнко присел и поёжился, за ночь чум выстыл, и мороз цеплял за нос, как щенок мелкими зубами. Ёнко натянул пимы, резко поднялся, встал, топнул ногами и рывком кинул на себя малицу. Ух, холодно!

Под светом луны братья по вчерашней тропе дошли до протоки. Проруби за ночь взялись льдом толщиной в три пальца, и вход пошли пешни. Оббив прорубь, братья взялись за веревку. Откидывая куски намёрзшегося льда, обжигая пальцы, они тянули и тянули, пока в сети не вдарило… Братья переглянулись: муксун? Веревка заходила. Муксун! Точно! Вот он! Один. Второй. Третий! Да какие! Жирные! Широкобокие! Ох, хороши муксунчики! А между ними билась мелочь, штук двадцать-тридцать сырков-пыжьянов разных. Вот спасибо тебе, Нум![10] Вот спасибо! Не забываешь нас, бедных!

Мерзлые пальцы, подрагивая от азарта, выбирали рыбу из сети. Леска резала пальцы, кровь капала на снег. Не беда! До свадьбы заживёт! В соседнем стойбище две сестры-красавицы,