Побег на Крайний Север - Валерий Павлович Лаврусь

Ты увидишь: он бескрайний, я тебе его дарю.

«Увезу тебя я в тундру», слова М. Пляцковского

Помните?

Вот и поговорим про северные народы.

Как-то осенью на полевых работах аэрокосмогеологи поставили базу на Выгаяхинском месторождении возле озера с замечательным названием Кокойвичу-то. Помимо этнографически примечательного названия озеро отличается своей необыкновенной красотой. Ясным осенним днём под низким северным небом в обрамлении разноцветных осин и берёз – оно как бы даже светилось изнутри. Потом Шурке объяснили, что такой эффект – следствие небольшой глубины и светлого, почти белого песчаного дна. И было в том озере дополна рыбы! Но аэрокосмогеологи об этом ещё не знали.

Когда к ним по речке на узкой деревянной лодке приплыли ханты, ребровы на базе занимались привычными делами: собирали и тестировали аппаратуру к лоцированию. Лодкой, стоя правил парень лет семнадцати. Пожилая женщина сидела, поджав под себя ноги, Шурке показалось, что это сын с матерью. Одеты они были без национального колорита: брезентовые штормовки, свитера с растянутой горловиной, брезентовые штаны, болотные сапоги; у мальчишки – вязаная шапочка, у матери – шерстяной платок.

Лодка причалила, парень выпрыгнул и подтянул лодку на берег. За ним степенно сошла матрона.

– Здрасте! – кивнул Славка.

– Сакурить есть? – без приветствий спросил молодой.

Славка протянул пачку. Хант достал сигарету, а пачку сунул в карман.

«Нормальное начало», – отметил про себя Шурка.

Пока разбирались с сигаретами, мать подошла к костру и присела на бревно.

– Чай? – предложил Славка.

Хантыйка деловито поворошила костёр палкой, подкинув ветку, потом долго изучающе смотрела на старшего и, выдержав, по её мнению, уместную паузу (старший взгляда не отводил), наконец спросила:

– С сахаром?

– С сахаром.

– Конфеты есть?

– Карамель.

– А печенье?

– Печенья нет.

– С сахаром и конфетами, – наклонив голову, милостиво согласилась представительница коренной национальности. Говорила она по-русски правильно, совсем без акцента в отличие от сына.

Пока Славка суетился с чаем и кружками, молодой хант внимательно разглядывал аппаратуру, палатку и оборудование возле неё. Получив кружку с чаем, он с шумом отхлебнул и полюбопытствовал:

– Нефить иссете?

– Воду, – улыбнулся Славка, – мы экологи.

Хант удивлённо вскинул брови – искать воду, сидя на берегу огромного озера?

– Вас двое? – подняла голову хантыйка.

– Пятеро. Трое ушли… – Славка открыл полевую сумку, порылся, достал аэрофотоснимок, присмотрелся, наметил пальцем и протянул хантам. – Сюда.

Хант поставил кружку на землю, вытер руки о штаны, аккуратно взял снимок, покрутил в руках, ориентируясь, некоторое время рассматривал, потом показал матери и что-то сказал. Мать глянула и кивнула.

– Каросая фотография! – похвалил хант. – Фисё фитно. Потари?

– Не могу, – помотал головой Славка, – не моё.

– Латно, – согласился хант, возвращая снимок, – тада сахар дафай. Пачку!

Славка поднялся и пошёл в палатку за сахаром.

– А рыба здесь есть? – крикнул он из палатки. Славка решил прояснить рыбный вопрос у главных местных специалистов. – Мы только вчера прилетели…

– Рыпа? Рыпа нет, сюка – ясь… А рыпа нет… – Молодой прихлёбывал чай, щурился и причмокивал конфеткой. – Рыпа. Рыпа нет, какой рыба? Сюка – ясь, а рыпа… – И, допив чай, он выплеснул остатки в костёр: – Поехали мы, однако…

Хантыйка взяла у Славки упаковку рафинада и села в лодку. Молодой оттолкнул лодку, запрыгнул и начал править к середине.

– Ни тебе здрасте, ни тебе до свидания… – Славка смотрел хантам вслед.

– А какие-то они бурые, или мне показалось? – сказал Шурка.

– Бурые-бурые. Индейцы местные, блин. Пошли, брат, за дровами. «Рыпа нет…» – передразнил Славка. – Чего им, одного муксуна, что ли, подавай?

Рыбы в озере было много, но – не врал молодой хант – только щука и язь, ценных сиговых в Кокойвичу-то не водилось.

Шурка вспомнил об этом инциденте много позже, уже когда работал в Северной нефтяной компании, году так в 2006-м, и рассказал его сотруднику отдела по работе с коренными национальностями. Тот внимательно выслушал, покачал головой и сказал: «Странно: обычно они более дружелюбны».

Действительно, странно. Оно, конечно, понятно, что местные не особо привечают нефтяников, да и вообще пришельцев, но всё же?

Тогда Шурка решил прояснить для себя этот вопрос. И полез в Интернет… И вот что разузнал.

Безусловно, все сегодняшние коренные народы в относительно недавнем прошлом таковыми не являлись. На исторической памяти было как минимум две волны заселения Севера Западной Сибири.

Первая – самодийская. Заселение лесотундры народами уральской языковой группы, по всей вероятности, монголоидами. Те народы пришли с Алтая (Саян), откуда их в начале первого тысячелетия вытеснили перманентно мигрирующие тюрки. Но в тундру самодийцы не пошли, в те времена там проживали сиртя, палеоевразийские племена, по всей видимости, родственные современным чукчам и эскимосам.

Вторая волна – финно-угорская – вновь сформировалась под натиском тюрок, теперь печенегов. Эти вечные противники русских в этот раз вытолкнули в Западную Сибирь с Южного Урала югру, так называли их «родственники» коми. (Родственных югре угров печенеги дотолкают аж до самой Европы, где те впоследствии создадут всем известное государство Венгрию, кстати, по-украински «Угоршчину».)

Позже югорские народы под давлением следующих тюрок, кипчаков-половцев, тесня самодийцев, заселили лес и лесотундру Западной Сибири. Лес – манси, лесотундру – ханты.

Под давлением югры самодийцы вышли на Север и вступили в контакт с коренными северянами – сиртя. Контакт закончился полным вытеснением последних, – видимо, в Ледовитый океан, – и формированием современных самодийских народов: ненцев, кетов, энцев.

К приходу русских казаков в XVI веке, то есть к моменту присоединения Западной Сибири к Московскому государству, вогулы (манси), остяки (ханты) и самоеды (ненцы) уже жили на «своих» местах: манси – в лесах, ханты – в лесотундре, ненцы – в тундре. И худо-бедно уживались, занимаясь своими исконными делами: оленеводством, охотой и рыболовством. И вероисповедание у них было общим: верили они в Золотую Бабу – Сорни-Най (Зарни-Ань – у коми). В неё они верят по сию пору, хотя манси и ханты как бы христиане. Ненцев тоже крестили, но «недокрестили». Моления Сорни-Най и сегодня проходят с кровавыми жертвами; и если сейчас это олени, то пару веков назад в жертву приносились и люди. Кстати, чтобы угодить христианскому богу, они по привычке ликам на иконе мазали губы кровью. Человеческая вера – субстанция гибкая, если её не ломать через колено.

Относительный гомеостаз (статус кво) регулярно прерывался боевыми действиями. Уже в историческом времени ненцы и энцы регулярно воевали между собой. Решающая битва (да-да, именно так – решающая битва, как Бородино!) состоялась уже в 1850 году, после чего энцы ушли за Енисей и там почти пропали. В том же XIX веке ханты и