Побег на Крайний Север - Валерий Павлович Лаврусь

«Варвара Степановна, вы же одна! – говорили они. – Вам не справиться!» Она сумела им всем доказать.

Время летит незаметно, минуло четыре года, Шурка с Соней уехали из Северного и устроились в Подмосковье. И однажды Шуркина кума проездом через Москву в Курск вместе с приёмной дочкой оказалась у Ребровых.

Шурка не узнал Юлю. Это была совсем-совсем другая девочка. Смелая, разговорчивая, не по своему девятилетнему возрасту рассудительная. Она училась играть на фортепиано. Она, чёрт нас всех забери с нашими умными прогнозами, хорошо училась в школе! Единственная странность – везде ходила с куклой на руках. «Чтобы привыкала отвечать за других», – пояснила Шурке Варвара. Юлина родная мама рожала и бросала, рожала и бросала, четыре раза рожала и бросала. Это нужно было изжить в Юле на корню.

Шура гулял с Юлей по Московскому зоопарку, показывал ей волков, тигров, медведей и жирафов, и всё никак не мог совместить её прежний образ с новым, а душа у него пела…

– Знаешь, кума… – сказал он Варе, провожая на вокзале, – ты сотворила настоящее чудо!

– Посмотрим… – улыбнулась она, глядя Шурке прямо в глаза.

Сегодня Варвара воспитывает ещё двух девочек, которых взяла из того же детского дома. Теперь она это делает на профессиональной основе. Государство обеспечило деньгами и выделило в Северном трёхкомнатную квартиру, где они живут и поныне. Две сестрёнки, Юля и Шуркина кума – Варвара. Девчонки называют её мамой.

Рассказ двенадцатый. Ванька Дьяков

Ванька вернулся из Австралии в Швецию и, прислав эсэмэску, затащил Шурку в WhatsApp. Он бы мог его затащить и из Австралии, не в этом дело. Он бы мог затащить его даже в проклятущий Viber, и не в этом дело тоже. Просто Ванька по жизни обязательно куда-нибудь Реброва затаскивает. В Стокгольм к нему Шурка впервые поехал за границу, к нему же он впервые поехал в Южное полушарие – в Сидней. До Ванькиного отъезда в столицу у Реброва мыслей перебраться в Москву даже не существовало, но, когда Ванька укатил в Москву, Шурка заскучал, затосковал и стал всерьёз подумывать: не пора ли?

Такое необыкновенное, прямо-таки судьбоносное влияние имел на младшего Реброва Ванька Дьяков. Временами Шурка пытался оказать сопротивление, но в итоге сделать с собой ничего не мог и вёлся на понты, как мальчишка.

«Саныч, ты чё до сих пор не в вотсапе? Саныч, это современно и удобно!» Шурка про эту болталку слышал и от знакомых, и от друзей, и от сына, но только после Ванькиной эсэмэски установил его себе. Слаб человек. Слаб…

Так же в конце прошлого века, в феврале двухтысячного, Ванька стал подбивать Шурку пойти в лыжный поход на Пай-Ер. Есть такая гора на полярном Урале – полторы тысячи метров высотой. Ванька туда собрался с друзьями-альпинистами, коих в Северном, совершенно равнинном посёлке, в те времена было удивительно много. Взять того же Колю Ложкарёва. Николай «коллекционировал» самые высокие вершины материков и континентов: Эльбрус, Килиманджаро, Аконкагуа, Мак-Кинли, Косцюшко… С Эверестом у него не задалось, а так даже в Антарктиде побывал на Массиве Винсон. Шурка, было дело, пару раз провожал Николая в горы – от Ваньки из Москвы, случайно оказавшись в командировке. Чуть талисманом не стал: если Саныч проводил и выпил напутственную рюмку, то всё будет ништяк. Всё и было «ништяк». А вот на Эверест не проводил…

Сам Ванька – тоже конченый альпинист. Взгляд блуждающий, лицо обгоревшее, за дверью рюкзак размером с хозяина. Он даже песни туристские под гитару пел.

Мы рубим ступени. Ни шагу назад!

И от напряженья колени дрожат…

В 80-х Шурка уже видел таких.

Короче, в двухтысячном команда из Северного во главе с Ложкарёвым, собравшись на Пай-Ер, решила прихватить с собой и Шурку.

На полярном Урале Шурка уже бывал, на Хальмер-Ю, но тогда стояла ранняя осень, и снег только-только начинал ложиться на сопки. Однако полярный Урал зимой – испытание суровое, к нему вот так, встав утром в воскресенье в семейных трусах, обычный человек не готов. Даже если у него имеется опыт зимних полевых работ. Даже если он тренируется. Даже если начисто безумен. Но Шурка, которому без полевых работ в жизни на Севере стало чего-то не хватать, согласился. Тем более разговоры о лыжном переходе со Славкой из Северного в Салехард (была такая у старшего завиральная идея) так разговорами и остались.

Ванька вызвонил Реброва за месяц до отъезда на Пай-Ер и спросил: «Саныч, ты умеешь ставить палатку на леднике? А ночевать в ней? Нет?! Надо учиться!»

Надо так надо… А где, спрашивается, в равнинном Северном можно взять ледник?

Рассмотрев вопрос со всех сторон, парни логично предположили, что большое озеро вполне может его заменить.

Рядом с Северным три больших озера.

На севере, в километре от посёлка Кан-То – большое, точно подходящее, но восходители его вычеркнули сразу, слишком близко от посёлка – никакого экстрима.

В одиннадцати километрах от посёлка располагается уже известное озеро Белое – длинное, узкое, с высокими берегами. Однако горный ледник подразумевал большие открытые пространства, к тому же, как помнится, у Шурки были свои особые отношения с этим озером зимой. И Белое тоже вычеркнули.

Оставалось третье, с загадочным названием Тету-Мамонтотяй. Что сие название означало, не знал никто. Одно было известно, что «то» по-ненецки – «озеро». Как-то Славка, выпендриваясь перед девушками из краеведческого музея, уверял, что название переводится как «озеро, через которое мама переправлялась на мамонте, и мамонт сломал себе ногу».

Располагается озеро в восьми километрах к югу от посёлка, на болотистой равнине. Огромное – восемь километров на четыре – оно практически полностью лишено человеческого внимания. Лишь зимой редкие рыбаки заезжают за щукой, а летом туда и вовсе не добраться.

На Тету-Мамонтотяй они и решили идти ставить палатку на «ледник».

Утро в намеченную субботу выдалось настоящим зимним праздником – чуть ниже двадцати, солнце на снегу, и тишина.

Читатель, наверное, обратил внимание, что многие события в книге происходят в «прекрасное морозное солнечное утро» или в «солнечное, тихое, по-апрельски тёплое утро», что означает только одно: в «метель и пургу» на Севере геройские подвиги совершают только работники «Латдорстроя» – остальные для подвигов выбирают более подходящую погоду.

Так вот. То субботнее февральское утро было, как из зимней открытки: мороз, солнце, и ни малейшего движения