Пока горит свечи огонёк - Николай Александрович Толстиков

с последнего места воинской службы — далекой Кубы. В Москве вышли из самолета, и ожидали их наши затяжливые дороги до родных мест. Жена еще в лайнере чувствовала себя неважно, но бодрилась: укачало, мол. Но когда на полпути к малой родине они застряли надолго в районном городишке, ей стало совсем невмоготу.

Благо еще, что рядом с вокзалом оказалась больничка: сразу болящую на операционный стол отправили с жутким диагнозом — перитонит.

Николай, сжав ладонями виски, сидел на крылечке в ожидании. Слышал, будто сквозь тяжкую дрему, как простучала дверь и мужской голос кому-то сказал:

— Случай тяжелый. Только один Бог поможет…

Николая затормошила за плечо пожилая медсестра:

— Шел бы ты, служивый, в дом колхозника. Вон, напротив. Что толку ночь на крыльце сидеть…

В комнате обитал мужичок, скромно одетый, седобородый, но с проницательным взглядом черных глаз.

— Вижу: не в себе ты, офицер! Что стряслось?

Николай обо всем рассказал.

Мужичок снял со своей груди маленький образок и закрепил его на окне:

— Помолимся святителю Николаю!

— Да я не умею и не знаю как… — растерялся Николай.

— Ты молись своими словами, как можешь, проси! А я с молитвами обращусь!

Так вот и шептали они сокровенные слова, взирая на мерцающий в полутьме комнаты образок…

Утром больной стало легче, кризис миновал, пошла она на поправку. Николай остался жить в той гостиничке; жаль только, что сосед-богомолец на другой день исчез. Кто он был: священник, монах или просто благочестивый мирянин? Бог весть…

Пока жену не выписали из больницы, Николай, расхаживая по городку, неизменно останавливался возле руин храма в городском центре, с жалостью смотрел на чудом уцелевший, едва заметный святой лик на стене и вспоминал слова той ночной молитвы.

Потом, на родимщине, когда стали восстанавливать такой же порушенный храм, он был одним из первых трудников.

Великая книга

Первый курс нашего духовного училища в начале девяностых прошлого века приходил вечерами на занятия в класс обычной городской школы: своего помещения у училища еще не было. И состояло среди нас, студентов, больше людей любопытствующих, чем воцерковленных. Тем более предмет «Священная история Нового Завета» вел сам управляющий епархией архиепископ Михаил.

Архиерею было за восемьдесят, но он еще ездил преподавать, кроме нас, в духовную академию в Петербург, родной город. Лекции владыка читал на память, и цитаты из евангельских текстов и творений святых отцов приводил так же, никуда не заглядывая. Годы брали свое — зрение у него ослабло: даже толстые линзы очков мало помогали. Но не зрение духовное.

Однажды кто-то из «бурсаков» на переменке небрежно оставил на сиденье стула тоненькую книжечку Евангелия с убористым текстом — выходили они тогда массовым тиражом; другой изданной духовной литературы вообще не было и в помине.

Владыка увидел и поднял книгу, но не стал никого укорять, а просто рассказал историю из своей долгой жизни…

Был он из старинной семьи петербургских интеллигентов, в тридцатых годах учился на факультете иностранных языков. И в пору репрессий от властей, то ли из-за участия в религиозном студенческом кружке, то ли из-за происхождения, оказался в тюремной камере. Народ содержался там разный, от рабочих до священнослужителей. Было тесно: на нарах лежали по очереди.

Когда пришел черед и юному студенту, то забрался он на верхний ярус с книжкой в руке и при тусклом свете лампочки под потолком собрался ее почитать. Это было Евангелие на немецком языке. Невесть как оказалось оно в камере.

Но тут подошел к нарам католический пастор и сказал назидательно нашему студенту:

— Молодой человек, эту книгу надо всегда читать стоя!

— И от себя добавлю! — сказал нам тогда владыка, закончив свой рассказ. — В любых обстоятельствах! С великим трепетом в душе и отзвуком в сердце!

Как отзывается, так и называется

На телевидении журналист берет интервью у пожилого священника и с легкой ехидцей интересуется:

— Батюшка, а слово «поп» ругательное или нет?

— С чего это вы взяли? — отвечает священник. — Ничего ругательного в этом слове нет, и расшифровывается оно очень просто: пастырь овец православных!

— Тогда, выходит, я — баран?! — пытается схохмить журналист. — Раз мужского рода?

— Выходит! — вздыхает батюшка. — Раз сам так считаешь!

Тоже тварь Божия!

В городской квартире как-то несподручно, мне кажется, домашних животных содержать, даже рыбок в аквариуме. Хотя кто знает…

Облает тебя соседская шавка в подъезде, норовя порою и за штанину ухватить, или кот у соседей за стенкой дурниной всю ночь изводится — но ничего, поворчишь и смиришься. Может, животинка-то эта у одинокого человека — самый близкий друг и товарищ, пусть и бессловесный, с ним только и время коротать.

В городке моего детства было все по-другому. Дом без всякой живности — что тебе телега без колес. В жилье — кошка, на дворе — собака, в хлеву — козы, поросенок, куры, а у кого еще и корова. Живность около человека, близкого к природе и не прогуливающегося налегке по асфальту, тут само собой разумеющееся.

Хоть и в этом размеренном, из века заведенном существовании случались казусы.

Расскажу одну историю.

В закутке городского парка удалось отбить от мальчишек вороненка: они расстреливали его камешками.

Посаженный дома в ящик спасенный птенец поначалу дичился, угрожающе щелкал клювом, но, как выяснилось вскоре, голод — не тетка, и от предложенного аппетитного червяка не отказался. Клевать вороненок еще не умел, приходилось совать пищу ему в раскрытый алый зев. Пища моментально проглатывалась, и опять мой подопечный тряс крыльями, издавая просительный крик.

Осмелев, Клара (так назвали новую обитательницу нашего двора) теперь по участку бегала за хозяином, ровно хвостик; казалось, этого вороньего отпрыска досыта никогда не накормить. Кошки и собаки она не боялась, и те с молчаливым безразличием игнорировали приемыша. Единственно, кого приходилось остерегаться Кларе, так это квочки, выведшей цыплят. Курица с кудахтаньем гналась за вороной, и та мчалась в укромный уголок — дай Бог ноги!

Впрочем, в недалеком времени Клара твердо стала на крыло, не как прежде с горем пополам перепархивала с забора на забор. И сразу о ней узнала вся наша тихая улочка!

Дело в том, что в птице проснулась страсть ко всяким блестящим вещицам. Клара затаивалась на ветке дерева или куста неподалеку от раскрытого окна чьего-нибудь дома и, улучив момент, когда отвернутся хозяева, стягивала вилку или ложку. Этим обычно и заканчивалось: дорогих цацек на виду в крестьянских домах не держали, пусть бы они и были.

Все