Чесночные баллады - Мо Янь

золотая шпилька лепестки лотоса… Течет по ложу дивный нектар…» – М-да, тот еще развратник этот хрыч. Гао Ян выругался про себя, подхлестнул ослика и быстрее двинулся вперед. В долгой ночи и дальнем пути захотелось ему найти спутника, с которым можно было бы переброситься словечком. Когда за повозкой показалась широкая тень, Гао Ян крикнул:

– Не четвертый ли это дядюшка? Это Гао Ян.

Четвертый дядюшка замолчал. По обе стороны дороги стрекотали кузнечики, раздавался непрерывный перестук копыт ослика, во тьме разносился запах побегов чеснока, поднималась из-за высоких деревьев луна, разливался по асфальту тонкий белый свет, и сердце Гао Яна преисполнилось надежд.

Когда его повозка стала наезжать на переднюю повозку, Гао Ян вновь поинтересовался:

– Это ведь четвертый дядюшка?

Четвертый дядюшка тоскливо промычал в ответ.

– А вы пойте, четвертый дядюшка.

Четвертый дядюшка вздохнул и проговорил:

– Чего петь-то! Сколько ни пой, лучше от того не становится!

– Я вроде как рано встал, не думал, что окажусь за вами, четвертый дядюшка.

– Выезжали люди и пораньше нашего, или ты не видел, как уже загадили дорогу?

– Четвертый дядюшка, а ты вчера распродал товар?

– А ты?

– А я вчера не ездил, у меня жена только месяц назад родила, третьего дня всю ночь промаялись мы, меня одного на все не хватает!

– Чего она тебе родила? – спросил четвертый дядюшка.

– Сына! – Гао Ян не скрывал радости по этому поводу. И неожиданно понял, почему у него такое прекрасное настроение. Сына жена родила, побеги чеснока дали богатый урожай, вот и к тебе, Гао Ян, судьба лицом повернулась. Вспомнилось место, где упокоилась мать, местечко прекраснейшее, прямо по фэншуй, в тот год Гао Яну пришлось вынести много позора и унижений, но он все равно не сказал никому, где упокоилась мать, и это дорогого стоит.

Четвертый дядюшка сидел у себя в повозке, раскуривал трубку, всполохи огонька местами высвечивали ему лицо. Замерцала красная звездочка, свежий полуночный воздух наполнился терпким духом лежалого табака.

Гао Ян догадывался, о чем грустил четвертый дядюшка, и, сочувствуя спутнику, ощущал печаль за четвертого дядюшку. Гао Ян начал:

– Четвертый дядюшка, все предначертано судьбой, и с кем в брак вступим, и будем ли мы богаты – все это предписано судьбой, и пенять на это не приходится.

Увещевая четвертого дядюшку, Гао Ян ощущал, как легко стало у него самого на сердце, и понимал, что он ни в коем случае не злорадствует по поводу беды у четвертого дядюшки, а просто радуется собственному семейному положению, желает, чтобы оба сына четвертого дядюшки поскорее обзавелись женами, хочет, чтобы небогатая семья зажила в достатке, подобно другим соседям. Гао Ян продолжал:

– Разве можно нас, деревенских, сравнивать с благородными людьми? При сравнении двух людей помирать хочется, при сравнении двух товаров свой выбросить хочется. Нас разве что с попрошайками можно сравнить, мы столь же бедны, как попрошайки, но по крайней мере мы еще не живем впроголодь, а ходить в дырявой рубахе все равно лучше, чем с голым задом. Пускай живем мы не так, как хотелось бы, зато телом мы здоровы, и лучше уж быть хромоногим и криворуким, чем с проказой жить, скажите, четвертый дядюшка, правильно же я говорю?

Четвертый дядюшка пробурчал что-то, заскрипел, присосавшись к трубке. Серебристый лунный свет окрашивал дышло телеги, окрашивал рога коровки, окрашивал уши ослика, окрашивал переливавшуюся в сиянии пленку, плотно обматывавшую побеги чеснока.

– Я себя так успокаивал, когда матушки не стало, говорил себе, что человек должен знать меру, должен уметь терпеть, если все будут требовать только лучшее для себя, то кому будет доставаться все плохое? Если все разъедутся по городам в поисках счастья, то кто будет поля засеивать? Когда Владыка Небесный людей создавал, использовал он разные сподручные материалы, из материалов получше сделал чиновников и сановников, из материалов поплоше – рабочих, из материалов совсем никудышных – крестьян. Для таких, как мы, из отходов сотворенных, большая удача просто быть человеком, верно же, четвертый дядюшка? Вы только подумайте, что терпит эта ваша скотина, тащит она целую тележку побегов чеснока, а заодно и вас, плетется себе, а вы ее еще плетью погоняете. На всех живых существ распространяется общий закон. А потому, четвертый дядюшка, крепитесь, тот, кто перетерпит, человеком станет, тот, у кого нет терпения, бесом обратится. Много лет тому назад Ван Тай и другие мальчишки заставили меня собственную мочу хлебать – в те времена семья Ван Тая еще не разбогатела, и я поскрежетал зубами, но выпил, все равно же это моя моча… Да и вообще все от лукавого, все мы притворяемся чистенькими, но разве чисты врачи от того, что в белые халаты рядятся? Они же даже послед за детьми подъедают! Только подумайте: вытащили эту кровавую штуку из женщины, даже не промывают под водой, а сразу нарезают себе побегов чеснока, солят, подливают соевого соуса, добавляют глутамата, чуток поджарят и прямо так хрумкают. Врач У прихватила послед из-под моей жены, я у нее спросил, какой он на вкус, а доктор взяла и ответила, что как морская медуза. Это, получается, мой сынок, плоть от плоти моей, моя кровиночка, – что та же медуза? Признайте, ужасно же?! Когда приказали мне хлебать мочу, я поболтал и выпил – вот с такую флягу. А после? Ну, выпил я мочи, а хуже мне оттого не стало, я так собой и остался. Секретарь Хуан мочи не пил, а на следующий год опухоль у него, ни одно лекарство не помогло, так что принялся он питаться сырыми гадюками, сколопендрами, жабами, скорпионами, осами, говорят же, что «яд надо ядом изгонять», изгонял он так из себя яд полгода, а в итоге человека из себя изгнал!

Коровья и ослиная повозки повернули, дорога потянулась вверх по карьерам за деревней Шаво[87] с грядой песчаных дюн, сверху, как нарывами, покрытыми зарослями гребенщика, аморфы, ивы и тутовника, лунный свет освещал рощицы, ветви и листья искрились звездами. Пролетавший с громким жужжанием навозный жук смачно шлепнулся на дорогу. Четвертый дядюшка стегнул корову веткой и снова раскурил трубку.

На дороге возникла череда подъемов, и ослик, опустив голову и храня молчание, тащил повозку в гору. Гао Ян сжалился над скотиной и стал помогать ей тащить телегу, закинув веревку на плечи. Подъем тянулся очень долго, и когда Гао Ян, добравшись до вершины, обернулся, то ему показалось, что он смотрит в бездну, освещенную редкими огнями. На спуске Гао Ян сел в повозку. Ослик выгнул спину, стал путаться в копытах и всем видом давал