Чесночные баллады - Мо Янь

цветастые помпоны. Гао Ма опустил лезвие, и попугай в воздухе разделился на две части, половинка упала Гао Ма на левую ногу, половинка – в шаге от него. Гао Ма вскинул левую ногу, отправляя одну половинку попугая за внешнюю стенку, затем вытянул надломленный кончик меча, проткнул вторую половинку птахи и поднял ее. Гао Ма выдвинул лицо вперед и поднес клинок поближе, внимательно осматривая часть трупика. Мышцы и порубленные потроха пташки еще трепетали, и в лицо Гао Ма ударила струя горячего воздуха. Вязкая холодная кровь устремилась вниз по клинку и пролилась на медную гарду. Гао Ма махнул мечом, откидывая за внешнюю стенку и эту половинку попугая.

Попугаи вознегодовали, защебетали и всей стаей бросились на Гао Ма, а тот, готовясь к обороне, выругался:

– Негодяи, ну кто на меня, летите сюда!

Гао Ма стал наносить удары в скопище попугаев, мечом он в воздухе управлялся точно палкой-говномешалкой. Попугайчики с треском устремились на землю, некоторые из них сразу сдохли, некоторые были тяжело ранены и подскакивали на земле, точно лягушки. Попугаи налетали неиссякаемым потоком, группка за группкой накрывая Гао Ма, а он самозабвенно бился с ними, не столько попугаев убивал он, сколько боролся за выживание с клокочущим приливом.

Наконец, изнуренный и телом, и духом Гао Ма улегся посреди попугайной кучи, распластался в лужах крови. Уцелевшие попугаи все еще кружились над ним, горестно вскрикивая, но уже не осмеливаясь опускаться.

В улочке застучали копыта, в возбуждении Гао Ма с трудом оттолкнулся руками от кучи, поднялся, опираясь на меч, и увидел, что через пробитую стенку просунула голову та самая милая лошадка цвета красного финика. Жеребенок заметно исхудал, и глаза у него сильно увеличились. Лошадка жалостливо глядела на Гао Ма. Тот не сдержал слез.

– Милая… Не уходи… Не уходи… Как я без тебя… Как…

Жеребенок медленно отвел голову назад и потонул в ночи. До Гао Ма донеслось уносившееся с юга на север цоканье копыт, звонко стучали они, затихали они, замерли они.

Раздел второй

Гао Ма вручил пачку денег соседям из семейства Юй.

– Старший брат, старшая сестрица, употребите эти деньги на ваше усмотрение, если их мало, то дайте мне несколько дней, и я обязательно принесу недостающее.

Гао Ма обеими руками взялся за меч и пристроился в углу стены, у окна.

Супруги Юй обменялись взглядами. Сестрица Юй поинтересовалась:

– Сынок, не стоит ли обо всем рассказать ее братьям?.. Твою тещу накануне забрали в полицейский участок.

– Посмотрим. Брат, сестрица, я в неоплатном долгу перед вами!

– Это на кремацию или на захоронение? – спросил Юй.

От одной мысли о том, как буйные языки пламени проглатывают Цзиньцзюй и малыша в ее чреве, Гао Ма ощутил иголки в сердце. Он решительно заявил:

– Захоронение!

Супруги Юй поспешно ушли. Гурьбой явились повидать его односельчане, кто-то плакал, а кто-то сохранял каменное лицо, и не плача, и не смеясь. Сельский староста Гао Цзиньцзяо тоже по-воровски пришел посмотреть на него. Охая, Гао Цзиньцзяо помаячил перед глазами Гао Ма и спросил:

– Сынок, ты это…

Гао Ма сверкнул мечом.

– Начальник, ты меня не доводи!

Гао Цзиньцзяо убежал, сгорбившись.

Женушка Юя отрезала шелка на семь метров, позвала женщин, постелила во дворе циновку. Умеющая шить соседка прошла в комнаты и обмерила тело Цзиньцзюй. Подхватили они ножницы и зашелестели по ткани.

Поток любопытствовавших не иссякал, то и дело гости топтали останки попугаев, и разноцветные перышки кружились на ветру, приставали к ногам, одежде, лицам, совершенно никак не трогая кого-либо.

Труп Цзиньцзюй уже переместили на кан, так что Гао Ма мог ежеминутно и ежечасно присматривать за ней. Когда солнце поднялось высоко, свет, проносясь через то желтые, то красные джутовые стебли и напоминающие по форме куриные лапки джутовые листья, озарил лицо Цзиньцзюй, походило оно на распустившуюся теплой осенью золотистую хризантему. Гао Ма вытянул палец и дотронулся до ее лица. Оно было гладким и податливым, как первоклассный бархат.

Поочередно зашли оба брата семейства Фан. Первым пришел второй брат Фан, лицо его отливало зеленой ржавчиной, широкими шагами пересек он двор, вздымавшиеся его ступнями попугайные перышки оседали на ярко-красном шелке. Навстречу второму брату на входе в комнату полетел попугайчик, точно собираясь выклевать ему глаза, но второй брат одним взмахом руки отбросил пташку к стене. Второй брат встал перед каном, приподнял уголок одеяла, поглядел на лицо Цзиньцзюй. Та ему улыбалась.

Второй брат брезгливо опустил одеяло и пошел во двор в поисках Гао Ма. При виде того второй брат крикнул:

– Гао Ма, выродок, ты принес разорение и смерть в мой дом!

Второй брат Фан, засучив рукава и вздернув кулаки, пошел к углу стены. Гао Ма железным кольцом наручников стал бить по обуху меча, извлекая из того печальный перезвон, и уставил залитыми кровью глазами на второго брата Фана. Тот малодушно отступил назад.

– Я на тебя в уезд пожалуюсь! Ты погубил мою сестрицу!

Не успел уйти второй брат Фан, как явился старший брат Фан. Он прихрамывал сильнее обычного, его волосы подернула седина, глаза загноились, будто это был какой-то немощный старик. Вошел старший брат во двор и сразу поднял плач, мягкие всхлипывания напоминали причитания старухи. Прошел старший брат в комнату, стал бить рукой о край кана, сквозь слезы приговаривал он:

– Сестричка… Несчастная моя сестричка… Без вины ты погибла…

От плача старшего брата Фана пришлось утирать слезы и пожилым женщинам. За ним в комнату вошло несколько мужчин, подхватили его, стали уговаривать:

– Старший брат Фан, мертвому не дано вернуться к жизни, ты здесь – старший брат, она – младшая сестра, как брату тебе надо бы поскорее устроить все ее дела.

Услышав это, старший брат Фан прекратил рыдать. Утерев нос, он пробормотал:

– Выданная замуж – что пролитая вода, она давно уже не принадлежит семейству Фан, не мое дело, какие будут похороны – достойные или скромные.

И, хромой, дрожащий, он побрел прочь, все еще плача.

Тут поднялся Гао Ма и криком остановил старшего брата Фана:

– Пройди по остальным комнатам, вдруг еще что-то ценное захочешь прикарманить!

Старший брат Фан замер было, но, так ничего и не сказав, ушел.

Женщины сшили для Цзиньцзюй ярко-красное шелковое одеяние, внесли его к ней. Они сняли с Цзиньцзюй старое платье, обмыли ее тело водой, помогли ей надеть в последний путь новые одежды. Вся в алом Цзиньцзюй походила на новобрачную.

Гао Чжилэн влетел во двор к Гао Ма. Он подбирал трупики попугаев, одновременно гладил их, ругался и ронял слезы. Останки