Избранные произведения. Том 5 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

Но Газинур на этом не успокоился. Он деятельно помогал переносить раненых в вагоны. В госпитале ещё оставались врач-хирург, сестра и несколько санитаров. Начальник послал за ними Газинура.

– Гафиатуллин! Одна нога здесь, другая там! – сказал он, беспокойно поглядывая в синее безоблачное небо.

Вскоре машина уже въезжала в ворота госпиталя. Почти в ту же минуту в воздухе послышался шум моторов. Пристроив машину в тени, шофёр и Газинур укрылись в щели.

Одна бомба разорвалась возле флигеля, где была операционная. Другая разнесла первый корпус. Остальные упали где-то в стороне.

Когда оглушённые, обсыпанные землёй Газинур и шофёр выбрались из щели, почти все здания госпиталя пылали.

Шофёр кинулся спасать машину, Газинур побежал к охваченному огнём флигелю. Вдруг оттуда с чёрного хода выскочил с непокрытой головой и окровавленным лицом санитар.

– Там врач и сестра остались! – крикнул он. – В операционной…

Проникнуть во флигель через заднюю дверь было уже невозможно. Кто-то, – Газинур не успел приметить, кто, – забрался туда через выбитое окно. И Газинур бросился к окну. Густой, едкий дым наполнял комнаты. У входа в операционную он увидел Газзана, тот с трудом шагал навстречу Газинуру, держа на руках тело врача.

– Там ещё сестра Тамара… с мальчиком! – крикнул он на ходу.

На полу в операционной, раскинув руки, лежала вся в крови сестра. На столе стонал мальчик лет двенадцати.

Газинур взял его на руки. Подоспевший санитар поднял сестру. Пламя пробилось и сюда, уже занялись газеты, которыми были оклеены стены и потолок.

Вырвавшись из огневого вихря, машина повернула на шоссе. Газинур взглянул на свои руки. Они были в крови, – видно, порезался, когда лез в окно.

Шофёр гнал машину во всю мочь. Все молчали. Каждый терзался мыслью: не ушёл ли эшелон?

Молнией пролетели мимо станции, эшелон стоял несколькими километрами дальше. Станционные постройки горели, часть их была превращена в развалины. На путях догорали вагоны, дымились остовы пакгаузов. Рельсы изогнулись, как проволока. Кругом зияли свежие воронки от бомб.

Миновали последний поворот, показался эшелон. Все облегчённо вздохнули. Оттуда к машине стремглав понеслись две девушки, ещё издали крича: «Тамара, Тамара!» Газинур посмотрел на неподвижное тело Тамары, лежавшее в машине, и, спрыгнув на ходу, побежал к начальнику госпиталя.

Вскоре тронулись. В пути вражеские самолёты дважды нагоняли и бомбили эшелон. Они подожгли хвостовой вагон, в котором находилось продовольствие. Пришлось его отцепить.

Екатерина Павловна при разрывах бомб держалась стойко. А бедняжки Нина с Галей извелись совсем – как только услышат гудящий звук самолёта, так и падают, обнявшись, лицом на мешки.

Газинур пытался развеселить их, поднять девушкам настроение. Любительницы посмеяться, попеть, поболтать, они сейчас ничего и слушать не хотели.

Когда же он принялся что-то напевать вполголоса, отдавшись воспоминаниям о детях, о Миннури, о колхозе, Галя даже прикрикнула на него:

– Перестань, Газинур! Не нагоняй тоски, и без того волосы дыбом встают…

В одном месте эшелон задержался: впереди разбомбили станцию, были повреждены пути. Метрах в двухстах от железнодорожной насыпи пылал посёлок. Пожара никто не тушил, – очевидно, посёлок обезлюдел.

Газинур выпрыгнул из вагона. За ним высыпали остальные санитары.

– Эх! И никто не гасит… – сказал с горечью Мисбах, кивнув в сторону горевших домов.

– Абы, – воскликнул вдруг Газинур, – никак горелым хлебом пахнет?

– Вон, видишь лавка горит, – показал Мисбах.

– Лавка?.. А вдруг разживёмся там чем-нибудь для раненых? Вагон-то с продовольствием отцепить пришлось.

– Не беспокойся, начальство лучше нас знает. Когда понадобится, прикажут, – вставил Газзан.

– Э-э, если ждать, пока прикажут… – И Газинур припустился к посёлку.

Мисбах крикнул что-то вдогонку, но Газинур уже не слышал его.

Газинур заглянул в магазин. Посередине, на полу, стоит большой нераспакованный ящик, на полках конфеты, шоколад, папиросы.

– Сколько добра брошено! – с болью вырвалось у Газинура.

Не долго думая, он снял с себя гимнастёрку и, перевязав верёвкой воротник, стал набивать её, как мешок, плитками шоколада.

– Что это ты несёшь, Газинур? – сердито спросила Екатерина Павловна.

– Теперь будем шоколадом угощать тяжелораненых. Там и печенье есть, и папиросы. Сейчас опять побегу.

Газинур кинул в вагон свою набитую шоколадом гимнастёрку и снова заторопился к магазину.

– Чего это он таскает? – поинтересовался у Екатерины Павловны проходивший вдоль эшелона комиссар.

– Шоколад. Тяжелораненым, говорит, раздадим, – сказала Бушуева.

– Шоколад? – переспросил комиссар, поглядел вслед Газинуру и, мигом сообразив, в чём дело, обратился к стоявшим у вагонов санитарам: – А вы что же смотрите? А ну-ка бегом!

VI

На вторые сутки эшелон стал на глухом безымянном разъезде. По обе стороны железной дороги мирно шумел березняк. Столько было за последние дни огня, дыма, бомбёжек, пожарищ, что Газинуру показалось – за всю свою жизнь он не видел берёзового леса такой красоты. Беломраморные стволы берёз, казалось, излучали какой-то необыкновенный, чистый свет.

У дома железнодорожного сторожа беспечно бродили куры, поодаль белели ульи. Всё здесь дышало таким спокойствием и тишиной, что, если б не теплушки на путях и не снующие возле них военные, пожалуй, невозможно было бы и представить себе, что где-то поблизости идёт кровопролитная война.

Госпиталь разбил свои палатки на лесной поляне, в двух километрах от железной дороги. И опять белый с красным крестом флаг полощется на лёгком ветру. Опять, как и в Суоярви, день за днём потекла напряжённая жизнь полевого госпиталя. Уже месяц, как кончилась пора белых ночей. Теперь ночи тянулись нескончаемо, тёмные, ненастные, когда можно, думается, заблудиться меж двух палаток.

Дыхание осени коснулось и кудрявых берёз. Листья ссыхались, желтели. С каждым днём всё более холодало. Пройдёт ещё немного времени, и наступит долгая, с лютыми морозами карельская зима. Теперь уже было ясно: гитлеровская авантюра «молниеносной войны» развеялась, как дым. Советские войска не только успешно сдерживали врага, но и на некоторых направлениях перешли в контрнаступление.

Хотя в официальных сводках Карельский фронт почти не упоминался, но и сюда раненые принесли добрые вести, которые тут же стали известны во всех уголках госпиталя. В аптеку эту новость принёс Газинур, – недаром Нина с Галей прозвали его «собственным корреспондентом».

– Катя Павловна! Девушки! Наши наступают, белофинны бегут! – звонко объявил Газинур, откинув брезент, заменявший дверь.

Екатерина Павловна писала что-то за столом, Нина с Галей готовили лекарства.

– В сводке ещё ничего нет, а я узнал… Прибыли новые раненые… У финнов только пятки сверкают! – захлёбывался от радости Газинур. Его чёрные глаза блестели, словно это он сам гнал врага.

Девушки бросились друг другу на шею. Взглянув на смотревшую куда-то вдаль широко раскрытыми глазами Екатерину Павловну, Газинур почувствовал мучительные угрызения совести – ведь он так