Карта невидимого мира - Таш Оу

Я не единственный, кто позорит семью. Да и ты же сам говорил, что не надо слушать сплетни.

Челака[42]. Ты слишком много себе позволяешь. Никакого уважения. Хватит с тебя, Джохан. У меня есть предложение. Вот почему я хотел выпить с тобой сегодня и поговорить по-мужски, как отец с сыном.

Да, как отец с сыном.

Не начинай.

Хорошо, папочка.

Тебе нужно научиться ответственности. Вырваться из этого идиотского порочного круга. Нельзя всю жизнь творить что попало и ни с кем не считаться. Подумай о своей бедной маме. Поэтому я все за тебя решил. Ты поступишь в Королевский военный колледж.

Не могу. Слишком поздно. В военный колледж так просто не попасть, нужно сдавать экзамены и все такое. Я знаю людей, которые пытаются поступить месяцами.

Не волнуйся, все улажено. Я позвонил своему другу, ну, ты знаешь, дяде Заму. Его только что назначили генералом. Умница, в Кембридже учился. «Не вопрос, – сказал он, – можно все устроить». – «Для моего парня не все потеряно, – говорю, – но нужно быть с ним построже, приструнить как следует. Он у меня шальной, но к любому можно найти подход. Таким детям нужна крепкая рука». Так что ты едешь туда через несколько недель, Джохан.

Джохан встал. Он чувствовал горечь коктейля в горле, и его снова замутило.

Таким детям? – переспросил он.

Аду. – Отец вздохнул. – Что мне с тобой делать, Джохан? Может быть, это все-таки моя вина. Но дядя Зам сказал: «Не переживай, колледж сделает из него человека. Не суди себя строго, Халим, – говорит, – это у мальчика в генах заложено, ты здесь ни при чем».

Что в генах?

Ну, скажем так, дело в твоем происхождении. Если хочешь начистоту, всему виной гены. Все знают, что индонезийцы – буйный народ. Они не такие, как мы. Остается только смириться.

Если хочешь начистоту, ты меня никогда не любил. Ты вообще меня не хотел, да, папочка?

Как ты можешь такое говорить? Кто тебе это сказал? Боб сказал? Он сказал, да? Я этому мальчишке задам. Язык без костей.

Нет. Я просто знаю. Только мама меня хотела. Тебе не нужен был индонезийский подкидыш с улицы, тебе нужен был свой родной сын, как Боб. Я понимаю.

Почему ты такой неблагодарный, Джохан? Поверить не могу, и это после всего, что мы для тебя сделали! Подумай, что бы с тобой было, если бы мы с мамой не забрали тебя из той дыры и не привезли сюда. Ты бы до сих пор жил в лонгканге[43] с другими сиротами, без одежды, без книг, без дома, без будущего, как твой… то есть как все остальные.

Как мой брат, ты хочешь сказать.

Джохан, прекрати. Мы давным-давно все тебе объяснили, как только ты дорос до того, чтобы понять. Посмотри правде в глаза. Твой брат умер. Сколько раз мы тебе это говорили? Ничего нельзя изменить. Твоя жизнь здесь, в этом месте, и хватит думать о приюте. Это давнее прошлое. Это другой мир.

Лучше бы вы оставили меня там, хотел сказать Джохан. Лучше бы вы оставили меня и взяли моего брата. Из него получился бы хороший сын. Он любил бы и уважал вас, потому что готов был отдавать любовь и сам в ней нуждался. Джохан всю жизнь хотел это сказать, он ждал подходящего момента, чтобы это сказать, но теперь, когда момент настал, он не мог найти в себе силы. Его тошнило, и ему все еще нужно было в туалет.

Ладно, мне пора. У меня ужин. Не могу больше тратить на все это время. Подвезешь меня, а потом можешь взять машину. По крайней мере, не придется ее красть.

Они прошли по веранде мимо мужчин в красивых батиковых рубашках, которые сидели за своими куриными отбивными и супом из бычьих хвостов. Никакого ветра по-прежнему не было, но тошнота слегка отступила. Скоро он будет в машине, снова в движении.

Ты прав, папа, мое место здесь. Это мой дом.

Он пытался поверить в свои слова, но не мог.

В густых тенях переулка за автостоянкой скрывались новые тени. Кто-то свистнул им из темноты, пронзительно и вызывающе.

Наконец-то ты образумился, молодой человек. Куда тебе еще приспичило? Лучше оставайся здесь и радуй свою маму.

Мне больше некуда идти.

Вот именно. Иногда надо засунуть свою гордость куда подальше. Тебе понравится в колледже. Пойдет тебе на пользу, вот увидишь.

Они сели в «мерседес». Улицы были ярко освещены, и машин было много, потому что вечер выдался теплым и тихим и только начался.

20

Мало что в жизни вызывало у Маргарет недоумение. Например, она прекрасно понимала, что любовь непостоянна, что она меняется со временем, ускользает и может вернуться, когда ты уже почти о ней забыл, что это непостоянство присуще обоим полам в равной степени и что как мужчины, так и женщины бывают одинаково ветреными и непредсказуемыми.

И все же некоторые вещи оставались недоступными ее пониманию. Она так и не смогла понять, в чем смысл обзаводиться детьми – почему люди испытывают потребность привносить в мир новую жизнь? Ей это казалось не просто нелогичным, но и прямо противоречащим здравому смыслу: зачем класть на алтарь всю свою жизнь ради чего-то, что почти наверняка окажется несовершенным и над чем ты не будешь иметь контроля? Зачем, спрашивается, родители решили завести ее, зная, что не смогут обеспечить ей достойное воспитание? Даже сейчас, дожив до сорока двух лет, она так и не нашла ответа на этот вопрос. Да, у нее были уникальные детство и юность. Да, это принесло (в целом) больше пользы, чем вреда и подготовило ее к суровой действительности. Но если быть честной, больше всего на свете ей хотелось, чтобы у нее было нормальное детство в хорошем городке, ну скажем, в Массачусетсе, где люди живут в уютных домах и никогда не переезжают с места на место, где можно вырасти, влюбиться в соседа и создать с ним счастливую семью.

– Ты когда-нибудь хотел детей, Мик? – спросила она, когда они отъезжали от больницы.

Он улыбнулся:

– Конечно. Очень. Я часто мечтаю о большой и шумной греческой семье – ну, знаешь, чтобы устраивать пышные ужины, чтобы играла музыка, все спорили и смеялись. Не то что это унылое празднование Рождества с родителями, когда мы сидели втроем