Точка опоры. Выпуск четвертый - Владимир Ольгердович Рекшан

на вокзале, другой — «Центральный» — на главной площади. Они с Валеркой сидели в «Центральном». Как-то неожиданно решили уехать не сегодня в вечер, а завтра, утренним поездом; сегодня же — гори все огнем!

Зал был полон той публики, которая всегда собирается по вечерам в ресторанах провинциальных городков. Сидели, тяжело хмелея и все еще споря о каких-то наболевших за день делах, командировочные; веселилась компания мужчин и женщин среднего возраста, наверняка сослуживцев с местного предприятия; сидели, хорохорясь, длинноволосые мальчишки в ярких рубашках и девочки, вчерашние школьницы, с перепачканными косметикой нежными личиками, с ошалелым жадноватым блеском в детских еще глазах; супружеские пары, шумные молодцы южного вида, черноглазые, смуглые и золотозубые, несколько офицеров. Оркестр — четыре помятых музыканта и певец, — оглушая зал, грянул «Мясоедовскую»:

Улица, улица, улица родная,

Мясоедовская улица моя-а-а!..

Несколько парочек уже отплясывали перед ревущим певцом.

Шаврова пронзила вдруг отчаянная тоска оттого, что они тут зря сидят, зря теряют время. Он впервые физически ощутил это «зря»: зря работает сердце, зря кровь пульсирует в сосудах, легкие зря вытягивают из угарного табачного воздуха кислород, и клеточки какие-то с каждой секундой изнашиваются, отмирают — зря. Он сказал об этом Валерке.

— Гена! — крикнул Валерка. — Иди ты на хрен! Надоел с твоим нытьем! Что тебе, умнее чего-нибудь хочется? Не сидел бы ты, не пил здесь, так пил бы в гостинице! Ну не пил бы — читал, письма своей Любке писал, отчет бы по работе писал — отче-от! Это что было бы, не зря?! Кончай скулить! Пей вот и молчи в тряпочку!.. Нет, честное слово, первый-последний раз я с тобой поехал!

Я согласен на обмен,

Но прошу учесть момент:

Только вместе с улицей мое-е-ей!..

Удары аккордов и рев певца, усиленные динамиками, канонадой били в уши, грохотали каблуки, и за соседним столиком осоловелый парень с бычьей шеей одобрительно качал головой в такт.

Им удалось взять билеты в купейный вагон. Соседом в купе оказался старик москвич, возвращавшийся из санатория. Старик был живой, словоохотливый. Прихлебывая чай, балагурил: «В отпуск едешь — ресторан налево, из отпуска едешь — кипяток направо». Любопытствовал:

— А что, молодые люди, у вас в Ленинграде можно на работе участочек получить для садоводства?

— Мы не интересовались.

— Ну как же? — недоумевал старик. — Надо интересоваться! К пенсии надо иметь участочек — садоводство, дачу. И машину. Обязательно!

— С наших заработков машину не купишь.

— Чепуха! — горячился старик. — Надо копить! Надо цель себе поставить.

Валерку старик забавлял, он болтал с ним, хохотал над его поучениями. Шавров то и дело выходил в тамбур курить, ему хотелось побыть одному. Поезд несся, раскачиваясь; дым от его папиросы странными толчками, в такт содроганиям вагона, вытягивался в окно. Может быть, он никогда больше не увидит ни города этого, ни завода, ни одного из этих людей. Перебирая в памяти случившееся, он запоздало ругал себя: делал все бестолково, говорил еще бестолковее… Продолжалось то, что началось с ним там, в Кремневе, в заводской библиотеке. Он словно сводил счеты сам с собой, но теперь на смену возбуждению и злости на себя пришло иное. Трезво, даже отрешенно, словно чужую жизнь, вспоминал он свое прошлое, и ему казалось, что он уже давно, но только неосознанно испытывает это недовольство собой, что и порой находившее на него странное сожаление об армейской службе, и даже его нервность и нудная мелочность в работе — то, что ему, возможно, прощали другие, но чего он сам не любил в себе, — все это от того же, от спрятанного в душе смутного беспокойства: надо жить по-другому. Но как по-другому?.. Он смотрел в окно вагона и вспоминал, как четырнадцать лет назад они, демобилизованные солдаты, таким же летним днем ехали домой, смеялись, дурачились, орали песни на весь вагон; как они, двадцатидвухлетние мальчишки мирного времени, казались сами себе взрослыми мужчинами, познавшими все на свете. Наверное, он и до сих пор жил все еще не по-взрослому, как-то несамостоятельно, и то, что случилось с ним сейчас, должно было случиться намного раньше. Не взрыв, конечно, — избави бог, — но эта тревога, это принятие чужой боли и осознание пусть не силы своей, но необходимости — иной, более важней, чем обыденная необходимость в роли мелкого начальника на службе, мужа и отца в семье. Он далее подумал, что тогда, быть может, не случилось бы и этого взрыва. И сразу спохватился: черт знает, до чего додумаешься в таком состоянии!..

Ему показалось, будто за время его отсутствия на институтской территории что-то переменилось, и он не удивился этому…

Людмила бухнула перед ним на стол пачку бумаг:

— Меня тут на части рвут. Дня без тебя прожить не могут. Можно подумать, на одном Шаврове все предприятие держится. Разбирайся!

— Подожди! — сказал Шавров. — Подожди ты, ради бога. Ты знаешь, что там было, в Кремневе?

— Ну? — спросила она. — Ну говори.

— Ладно. В другой раз как-нибудь.

Он потянул к себе бумаги. Перебирал их, привычно оценивая, что сумеет сделать сегодня, что останется на завтра и пойдет обрастать, как снежный ком. Еще час назад ему казалось, что взрыв в Кремневе, как гранью, разделил его жизнь на две части — прежнюю и настоящую. Но только теперь, за своим рабочим столом, он стал догадываться о том, насколько это непрочная, зыбкая грань.

Дома Люба спросила: «Теперь-то уж, надеюсь, долго никуда не поедешь?» Он неожиданно для себя сорвался, крикнул: «Откуда я знаю! Отстань!..» Весь вечер Люба дулась, и ему самому неловко было: впервые за всю их семейную жизнь накричал на нее.

Со следующих дней его уже вовсю закрутило в привычной круговерти: лаборатория, цех, задания, графики, акты, программы. Утром по дороге на работу, в спешке, в толкучке метро и автобуса, сосредоточиться на своих мыслях было невозможно, в суете рабочего дня — некогда; потом приходила отупляющая усталость. И все же, шагая вечером домой, он снова вспоминал Кремнев и не знал, как же ему теперь быть. Там ему казалось, что он обрел какое-то новое понимание, а теперь выходило, что понимание это бесполезно для будничной, реальной жизни, он сам не знает, что с ним делать. Может быть, на самом деле он и не понял ничего, и не повзросленнем все это было, а напротив — смутными мальчишескими мечтаниями, наивными для его возраста?..

Он пошел к Фомину.

— Ну и правильно сделал! — сказал Фомин, выслушав его. — Правильно написал, так им и надо! Чего ты беспокоишься? Акрилон — московская разработка, нам за него не отвечать.