Точка опоры. Выпуск четвертый - Владимир Ольгердович Рекшан

время, от времени чуть хмурясь в знак усиленного внимания, что Шавров поневоле заговорил медленнее, медленнее, постепенно остывая и даже немного стыдясь своей первоначальной горячности.

Смирновский взял листки и начал просматривать цифры: расчет концентрации газовоздушной смеси, данные из справочников. Шавров замолчал. В кабинете стало так тихо, что отчетливо слышалось незаметное жужжание ламп дневного света под потолком. Не отрывая взгляд от листков, Смирновский протянул руку в сторону и выключил верхний свет. В зашторенном кабинете стало полутемно, ярко был освещен только письменный стол.

— Ну хорошо, — сказал наконец Смирновский, — что же тогда, по-вашему, могло взорваться?

— Все это, конечно, очень тонкая химия, это нужно еще исследовать специалистам…

— Я спрашиваю: что — по-вашему?

— Самая вероятная причина: в результате побочной реакции в аппарате образуется не только полимер, но и перекись мономера. Взрывчатая. Реакция обратима, и обычно перекись тут же разлагается, но при каких-то условиях она начинает накапливаться…

— Значит, это самая вероятная причина? — переспросил Смирновский с ударением на слове «вероятная». Он забрал у Шаврова сразу все оставшиеся листки и несколько минут просматривал их. — Что ж, может быть… А почему вы пришли с этим именно ко мне?

Шавров растерялся:

— Я хочу, чтобы в решении совещания была записана настоящая причина взрыва.

— Настоящая? Очень хорошо. Допустим, мы это запишем. А вы представляете, что будет, если мы запишем в решении то, с чем вы ко мне пришли? Какой хвост это за собой потянет?.. Может быть, вас уполномочило ваше руководство на такое решение? — Смирновский подался ближе к столу, в круг яркого света, и с любопытством глядел на Шаврова. Из-за резких теней, особенно в глазных впадинах, его гладкое моложавое лицо казалось в этом освещении заострившимся, постаревшим. — Нет? Не уполномочило? Значит, вы просто как заезжий витязь: прискакали на лошадке, одним махом разобрались, нас, бедных, просветили, задачу всем поставили и скок-поскок дальше? Любопы-ытно! — Смирновский неожиданно рассмеялся, но тут же оборвал смех. — Ну хорошо, раз вы настаиваете, то, как председатель комиссии члену комиссии, я вам должен сказать: предположения ваши о причине взрыва любопытны, но ничего вы толком не установили и ничего до конца не доказали. Вы же сами признаете, что в этой области не специалист.

Шавров молчал.

— Мне интересно узнать, — сказал Смирновский, — чего же вы все-таки хотите? Что вас, как бы это выразиться… побуждает?

— Люди погибли, — сказал Шавров. Он произнес эти слова и сам удивился, как неуверенно прозвучали они сейчас, здесь, в тихом, уютно освещенном кабинете. А в самом деле, было ли это?

Смирновский нахмурился.

— Вы что же, меня в душевной черствости хотите упрекнуть? Не стоит такими обвинениями бросаться. То, что люди погибли, — печально, но все, что полагается сделать в таком случае, сделано… Одна из них была одинокая, а у второй семья — и пособие будет получать, и квартиру выделим вне очереди… Что же еще прикажете? Всему заводу дела кинуть и сидеть слезы лить?.. Послушайте, сколько вам лет?

— Тридцать шесть.

Губы Смирновского искривились на мгновение в странно-печальной усмешке. Но в следующую секунду он улыбнулся уже вполне добродушно и, поудобнее откинувшись на спинку стула, в полутемноту, заговорил:

— Вот что я вам скажу, глубокоуважаемый член комиссии. Решение завтрашнего совещания подготовлено, отпечатано, менять в нем никто ничего не станет. А вам могу посоветовать: когда будете подписывать, сделайте приписочку — «с особым мнением». И прямо тут же, — внизу или сбоку, где место окажется, — кратенько изложите свои соображения. Решение пойдет в главк, в министерство, пусть там наверху почитают ваши выводы. Ну и — что будет, то будет… Думаете, мне этот акрилон хоть с какого-то бока нужен? Пропади он пропадом! Прикажут мне его делать — буду делать, снимут с плана — свечку поставлю! — Смирновский взглянул на часы. — Идите отдыхать. Совещание завтра в девять, здесь, у меня в кабинете… Листочки свои возьмите!

— Пойми ты, дурень, — сказал Валерка, — они тебе правильно втолковывают: есть реальность, и есть условность.

— Мне так никто не говорил.

— Ну, я разъясняю. То, что комиссию созывают, нас с тобой сюда прислали, заседать будут, решение принимать — это условность, обряд, ритуал. Понимаешь? И без того ясно, что надо делать: восстанавливать производство, только в более безопасном виде. И без того бы это сделали. А теперь давай разберемся по трезвости: чего ради ты дергаешься? Принцип тебя заел? А что он такое, твой принцип? Условность в чистом виде, только твоя собственная! И не лезь в драку с одной условностью ради другой. Смысла-то, смысла нет!

Шавров молчал. Наверху, в общежитии, снова гоняли магнитофон. За стенкой, в холле, был включен телевизор, слышались позывные программы «Время».

— Что завтра делать-то будешь? — спросил Валерка. — На совещании?

— А ты — что?

— На тебя посмотрю.

— Смотри…

За длинным «заседательским» столом, протянувшимся вдоль стены в кабинете Смирновского, разместились девять человек. Перебирая какие-то бумаги, сидел Булавин, рядом с ним — молодая строгая женщина в очках, как видно, сотрудница из его института. Сидели две женщины из заводского отдела ТБ, на столе перед ними — Шавров видел — лежало то самое распоряжение, где «подписи наличествуют…». Сидели поодиночке, молча, еще двое мужчин и женщина, — наверное, представители с разных заводов; перед ними были чистые листки бумаги. Сидели и Шавров с Валеркой.

Смирновский, не обращая внимания на собравшихся, что-то сосредоточенно писал за своим рабочим столом. Ровно в девять он поднялся, наклонился к переговорному устройству и, нажав кнопку, бросил в микрофон: «Таня! Ко мне — никого! Совещание!»

— Расчеты где твои? — тихо спросил Валерка.

Шавров отмахнулся. Пачка смятых листков с расчетами лежала у него в загашнике пиджака. Он хотел переписать основные доказательства набело, но вчера вечером был слишком усталым, а сегодня с утра — не успел. Вернее, может быть, и успел бы, если бы было настроение…

— Ну что же, товарищи, — начал Смирновский, — собрались мы здесь из-за чрезвычайного, можно даже сказать, трагического происшествия…

Он стоял — высокий, массивный, — сцепив руки за спиной; чуть хмурясь, смотрел куда-то поверх голов слушавших его людей и говорил медленно, негромко, твердо:

— Вы знаете, какое внимание уделяется у нас вопросам техники безопасности. Уровень производственного травматизма у нас ниже, чем на аналогичных производствах в западных странах, и продолжает неуклонно снижаться. Тем более нетерпимыми являются, отдельные случаи, вроде того, который имел место на нашем заводе…

«Зачем он все это говорит?» — удивился Шавров. Ему даже показалось почему-то, что Смирновский говорит это для него.

— Проверкой установлено, что наиболее вероятная причина взрыва…

Валерка засопел и покосился на Шаврова. Булавин что-то записывал в блокнот.

— В проекте решения совещания рекомендуется произвести на всех заводах нашего главного