Точка опоры. Выпуск четвертый - Владимир Ольгердович Рекшан

Знаешь, я тебе скажу: если и прикроют этот акрилон совсем, тоже беды большой не будет, обойдется промышленность, теперь всяких материалов полно. Может, боишься, что они тебя снова потянут разбираться из-за твоей резолюции? Не бойся, в обиду не дадим! Занимайся спокойно своим, делом. Тебе, кстати, в этом квартале сроки по договорам переносить не надо?..

Однажды на работе ему позвонил Валерка Литвинов и попросил зайти. Они после возвращения встречались в институте — на ходу или в курилке, — случалось, и разговаривали, но только не о том, что было в Кремневе.

На столе у Литвинова лежал только что полученный приказ по главку и приложение к нему — отснятое на «Эре» решение их комиссии. Шавров пробежал глазами приказ, где говорилось и об установке с дистанционным управлением, и о смотре-конкурсе. Валерка сидел, глядя в сторону, словно стеснялся. На последнем листке Шавров нашел свое «особое мнение». Его было еле видно, буквы — словно стершиеся. Шавров понял: плохо отснялось оттого, что он писал не черной шариковой ручкой, а синей.

— Что скажешь? — спросил Валерка.

Шавров не ответил. Он и раньше понимал, что дело скорее всего закончится чем-нибудь в этом роде, тихо, беззвучно, но это и казалось обиднее всего. Пусть бы уж снова вызвали, пусть хоть скандал… Мелькнула даже сумасбродная мысль: еще и теперь можно что-то сделать — написать, поехать, — но тут же и погасла. От чьего имени будет он выступать, от своего собственного? Кто ему подпишет такую командировку? Да и поздно. В Кремневе уже очистили, наверное, площадку от обломков здания, все, кто имел отношение к взрыву, заняты другими делами, и только он, дурак, не родственник и не знакомый тем двум погибшим, мается еще своей нелепой дурью… Да, этот взрыв теперь действительно был в прошлом, и думать следовало уже о том, что будет дальше, в обычной жизни без взрывов.

Шавров всматривался в еле различимые буквы «особого мнения», с трудом узнавая собственный почерк.

Акмурат Широв

ГОРСТЬ БАБУШКИНЫХ ДНЕЙ

Повесть

КАЛЬЯН

По ночам бабушка сильно кашляла. Спали мы вместе в одной комнате. При свете, керосиновой лампы, сидя на пестром ватном одеяле, я часто видел, как она заходилась от кашля, беспрерывно мотая головой, и в конце концов превращалась в бездыханный синий клубок. Я приносил ей воду в алюминиевой кружке, зачерпнув из ведра, стучал ладонью по спине — это, конечно, не помогало. Было одно средство — кальян, но я его не подавал, пока не протягивались, шаря, ее дрожащие руки. Только припав к кальяну, вдохнув целебный дым, она успокаивалась.

Курила бабушка с первых лет замужества. По ее рассказам я представлял молодух, сидящих кругом и из рук в руки передающих медный гравированный кальян с длинной трубкой. Они брали его руками в браслетах, баловались дымом, перебрасывались прибаутками, хохотали — словом, веселились.

В то время бабушка жила в отдаленной крепости. Внизу, под бой барабанов, отбивали шаг воины, громыхая щитами и штыками. Казалось, их строю не будет конца, шли и шли, серьезно, торжественно.

— Куда вы, воины? — спрашивали их.

— С германом сражаться!

В такое далекое время жила бабушка, еще в первую мировую!

В крепость ее увезли еще маленькой девочкой родители. На большом судне вниз по течению реки. Судно ждало их, слегка качаясь и тычась носом в ночной берег. Поспешно, бесшумно погрузились. Судно вместило семьи обоих братьев с пожитками и животными. Отчалили, и слабый ветерок спокойствия остудил братьев — они покидали родной дом, спасаясь от кровопролития.

Бабушкин дядя перелез через высокий дувал к чужой жене. Их застали. Дяде удалось бежать. Но мщение ждало его, опасность угрожала и его близким мужского пола. С годами на сердце его легла тяжесть. И он добровольно ушел с теми, кто проходил, громыхая, под крепостью.

Бабушке удалось вернуться на родину уже с собственной семьей в советское время. Тогда при переселении и исчез медный кальян. Теперь она курила особую тыкву в форме восьмерки, отполированную руками до медного блеска. Тыкву наполовину заполняли водой. Время от времени воду меняли. На верхушке сосуда восседала чугунная головка, где тлел табак, пуская в балки потолка клубы дыма. В груди у тыквы имелись две дырки. В одну вдевался чубук. Другую во время курения то закрывали, то открывали пальцем. И казалось, что бабушка играет на инструменте странной формы.

Однажды, когда дома никого не было, я решил поиграть на этом заманчивом инструменте. Вместо бабушки наказал меня кальян. Видимо, я не так воспользовался дырочкой: горькая, вонючая жидкость заполнила мне рот. С тех пор я исполнился брезгливостью к духовым инструментам.

Дым, проходя через воду, фильтровался, а вода в тыкве булькала — до чего же неприятен был этот звук!

Табак, похожий на темную капусту, рос у нас прямо во дворе. Высушенные и аккуратно нарезанные листики запихивали в кисет. От красивого мешочка с вышивкой, цвет которого нелегко было различить из-за пропитанности его табачной пылью, так пахло, что я чихал, даже когда приближал к носу пальцы.

Сколько раз пыталась бабушка бросить курить: то велела мне прятать кальян, то высыпать табак в помойную яму, то еще что-то — и все напрасно. После кратковременных перерывов она снова возвращалась к кальяну. Я уже не верил, что она бросит курить.

Как-то бабушка сидела во дворе на суфе и пряла шерсть весенней стрижки. Я рядом играл в альчики. Солнце уже сидело за дувалом, дневная жара спала, но бабушка, обычно курившая перед каждым намазом, с утра еще не брала в руки тыкву.

Внезапно она закашлялась: пыль с остропахнущей шерсти попала в горло. Когда приступ прошел, она, не прекращая крутить прялку, сказала:

— Верблюжонок, разбей эту тыкву-дьявола. Самой никогда не решиться.

Я не удивился, не переспросил: я тотчас с радостью побежал к нише в стене, где та стояла. Это было интересно, это было событие. Я не стал проявлять нерешительности, вроде бы разумной, которую обычно проявляли взрослые перед событием, заманчивым для детей. Взяв мучителя за узкое горло, ликуя перед расправой, я встал перед большим камнем у суфы:

— Бабушка, а как разбить? Может, топором…

— А тебе как хочется?

— Лучше о камень!

— Хорошо.

Я посчитал: раз, два, три — и, со всего размаха бросив, закричал: «Ура!» Тыква разлетелась, желтая, как желчь, пропитанная никотином вода растеклась по камню, распространив прогорклый запах.

— Спасибо, джаным, избавил бабушку.

Я быстро взглянул на нее, мне хотелось видеть ее реакцию. Но она так же крутила прялку, словно ничего и не случилось. А мне хотелось встретить в ее