Точка опоры. Выпуск четвертый - Владимир Ольгердович Рекшан

Шавров слушал и не слушал, занятый своими мыслями. Сейчас, когда Смирновский закончит, надо будет встать и взять слово. Только бы не перебивали…

Он почувствовал чей-то взгляд. Молодая женщина, сотрудница Булавина, сквозь стекла изящных очков внимательно смотрела на него. Когда их взгляды встретились, она с равнодушным видом отвела глаза. «Знает от Булавина о нашем разговоре, — подумал Шавров, — и тоже любопытно ей. Черт бы вас всех побрал…»

— …а также провести среди предприятий отрасли смотр-конкурс на лучшую организацию мероприятий по технике безопасности.

Смирновский замолчал. Несколько секунд в кабинете стояла тишина.

— Кто-нибудь хочет выступить? — спросил Смирновский.

Валерка на этот раз не обернулся, однако Шавров почувствовал, как он напрягся, и понял: ждет. Вставать не хотелось, но этого уже нельзя было не сделать. Это необходимо было сделать. Хотя бы для того, чтобы все скорее кончилось. Он начал подниматься, замешкался на секунду, спохватившись, что листки с расчетами так и лежат во внутреннем кармане, еще секунду промешкал, вытаскивая и разворачивая листки…

— Да, вот еще что, — неожиданно сказал Смирновский, — возможно, это стоит обсудить: есть предположение, что взрыв произошел в самом реакторе… Пожалуйста, Геннадий Семенович!

Шавров поспешно поднялся.

В голосе Смирновского ему почудилась усмешка («Робеешь, приходится тебя вытаскивать…»). Это было несправедливо, обидно, и неожиданная поддержка не вызывала благодарности, скорее настораживала.

— Пожалуйста, Геннадий Семенович, — повторил Смирновский (запомнил его имя и отчество с того раза, когда они впервые пришли к нему с Валеркой).

Шавров начал говорить, глядя в свои листки. Он не смотрел вокруг, но почувствовал, как на мгновение застыли, а потом снова оживились, расслабились сидевшие за столом, и понял, что говорит слишком быстро, невнятно, неубедительно. Перевел дыхание, заговорил медленнее и громче: утечка мономера не могла создать взрывоопасную концентрацию! Цифры, цифры… Он снова завладел общим вниманием, но это не было победой: по самому молчанию слушавших его людей он чувствовал, что говорит все равно плохо, не так, как надо, потому что не может найти слова, которые бы выразили главное, мучившее его, заключавшееся в том, что дело не в цифрах, во всяком случае — не в одних цифрах, черт побери!.. Но без цифр выступать здесь было нельзя, и когда он заговорил о своем объяснении взрыва, не подкрепленном твердыми расчетами, то сразу почувствовал, — еще прежде, чем пробежал за столом первый шепоток, — как дрогнуло и ослабло, внимание к его словам. Он замолчал, выдохшийся.

— Спасибо, — поблагодарил Смирновский.

— Садись! — шепнул Валерка.

Но Шавров, напряженно ожидавший того, что должно было сейчас произойти, вызванное его словами, так и остался стоять.

Смирновский истолковал это по-своему:

— Вопросы есть к Геннадию Семенычу?

И снова в тоне его голоса Шаврова кольнула едва уловимая усмешка. «Игра это для него, что ли?» — раздраженно подумал Шавров, хотя и понимал — за поддержку Смирновского сейчас надо цепляться, на нее вся надежда. Он успел ощутить особенную напряженность тишины, повисшей в кабинете, и обрадоваться этому…

То, что произошло потом, произошло как-то помимо него, очень буднично, а главное — так быстро, что он лишь с запозданием ухватил суть.

— Юрий Владимирович! — не вставая, обратился к Смирновскому Булавин. — Ну к чему все это, ей-богу? Что здесь происходит? Виноватых ищут? Хотят доказать, что процесс у нас не отработан до конца? Отработан. И мы вам заявляем: если все сырье, все реагенты чистые, по техническим условиям, то никаких побочных реакций быть не может, никакой перекиси.

— Логично, — спокойно и даже одобрительно, как арбитр, отмечающий удачный ход, сказал Смирновский.

— Когда была та проверка, сразу после взрыва, поднимали ведь паспорта на сырье, поднимали результаты анализов, все в порядке было. Так в чем же дело теперь? Мы-то этим документам верим, в работе ваших заводских служб не сомневаемся.

— Ну разумеется, разумеется, — быстро сказал Смирновский. Он помолчал секунду, потом спросил: — Есть у кого-нибудь еще вопросы?

Булавин придвинул к себе свой блокнот и стал листать его.

— Нет вопросов… Тогда садитесь, Геннадий Семенович. — И, видя, что Шавров продолжает стоять, Смирновский вежливо, однако уже с прорывающимися нотками раздражения, повторил: — Садитесь, пожалуйста!

Валерка дернул Шаврова за полу пиджака.

…Совещание длилось еще часа полтора. Выступали, представители других заводов, говорили что-то об обмене опытом, о каких-то единых инструкциях. Говорили оживленно, и чем дальше, тем все более оживленно, как будто, вынужденно отвлекшись от своего главного дела, получили наконец возможность вернуться к нему и спешили наверстать упущенное.

Шавров решил было подняться снова. Начал даже готовить какие-то слова — резкие, весомые, чтобы сразу привлечь внимание, начал выбирать момент. Но разговор за столом шел плотно — не вклиниться, и разговор этот так стремительно уносило все дальше и дальше от взорванного здания, от всех его забот и боли последних дней, что Шавров отброшенно сник и, не желая больше сидеть и слушать, все-таки сидел и слушал…

Около одиннадцати Смирновский взглянул на часы и мягким движением руки остановил говоривших:

— К сожалению, время, товарищи!

Он вынул из папки решение совещания — несколько машинописных листков, прижал ладонью последний лист, размашисто расписался, собрал листки и перебросил Булавину.

Вот и Булавин подписал и в свою очередь передал дальше. Полный злого спокойствия, Шавров ждал, когда решение обойдет всех. Им с Валеркой выходило подписывать последними.

Когда листки пришли к нему, за столом уже громко разговаривали, мужчины нетерпеливо доставали папиросы. Не торопясь, не обращая внимания на шум, он прочитал решение от первой строчки до последней, хотя сразу было ясно, что оно слово в слово повторяет выступление Смирновского. На последней странице, где подписи, было напечатано: «От ленинградского института…», но ни его, ни Валеркиной фамилии не было; очевидно, когда готовили решение, еще не знали, кто приедет. Шавров приписал: «с особым мнением». Внизу на странице было свободное место, и он начал излагать это особое мнение. Места было немного, приходилось тщательно обдумывать слова, чтобы изложить хотя бы самое основное. Он написал, что, прежде чем восстанавливать производство акрилона, необходимо заново исследовать, достаточно ли безопасен сам способ, а также проверить, как ведется на Кремлевском химзаводе контроль сырья и материалов перед запуском в производство.

Закончив, он посмотрел на Смирновского и Булавина. Те как будто не обращали на него внимания. Не было ни удовлетворенности, ни просто чувства облегчения от того, что все наконец кончилось. Было тоскливо и почему-то стыдно, словно какую-то гадость сделал.

Валерка взял решение, прочитал его приписку, секунду подумал, поставил свою подпись внизу страницы рядом с подписью Шаврова, ни к кому не обращаясь, негромко, но так, что Шавров отчетливо расслышал, сказал: «Дурак!» — и отбросил решение к Смирновскому.

В Кремневе было два ресторана: один