Точка опоры. Выпуск четвертый - Владимир Ольгердович Рекшан

как доехал, просто от всего прожитого дня осталось ощущение неблагополучия, непорядка. Шавров еще в армии был приучен к порядку, и именно непорядок сильнее, чем что-либо другое, мог вывести его из равновесия. Он стал перебирать все события сегодняшнего дня, пытаясь понять, в чем же дело. Во-первых, непорядком было то, как их принял Смирновский. Слишком обыденно, как будто они в самую обыкновенную командировку к нему приехали. Во-вторых, это распоряжение, написанное явно в радости, оттого что по документам все оказалось в порядке и под суд никого не отдадут. Даже выговор начальнику цеха и механику — как вздох облегчения. За десять лет работы в НИИ Шавров научился читать документы: не только по строчкам, но и между ними. Между строк этого распоряжения кроме радости проглядывала какая-то заискивающая неуверенность («мог быть», «следует считать») и трусоватое отпихивание вины на погибших женщин. Все это не нравилось Шаврову, не нравилось…

Он задремал, но его почти сразу разбудил стук в дверь. Заглянула дежурная:

— Стекла вставили уже? Ну, хорошо! Я этого стекольщика пока допросилась!

— Кто вам их побил? — спросил проснувшийся Валерка. — Командировочные, наверное, по пьянке?

— Ой, что вы! Это когда здание взорвалося! И интересно побило так: в первом этаже — ничего, а во втором, в третьем — по два окошка. Мы уж так перепугались! — сказала она, улыбаясь.

Когда дежурная ушла, Шавров взглянул на часы. Было еще рано — около четырех, сейчас на работу должна была идти вторая смена.

— Валерка, — сказал он, поднимаясь, — пошли на завод!

— Чего это ты вдруг?

— Пошли, здание посмотрим.

— Что мы, завтра не успеем, что ли?

Шавров уже снял плащ с вешалки:

— Не хочешь, один пойду!

Валерка сел на копке и внимательно посмотрел на него:

— Заставили дурака богу молиться…

Завод был похож на все старые химические заводы: здания, домики цехов и мастерских в окружении деревьев и кустарника, трубопроводы на эстакадах, асфальтовые дорожки, решетчатые мачты громоотводов. Листья и трава сейчас, в середине лета, были блеклые, с оттенком желтизны: зелень сильнее, чем люди, чувствовала рассеянные в воздухе пары органики и кислот. Сразу же за проходной на асфальтовой площадке пофыркивал мотором старенький автобус.

— До взорванного здания довезете? — спросил Шавров у пожилого шофера.

Шофер, хмуро покосившись в его сторону, кивнул. Он был чем-то недоволен.

В автобусе уже сидели десятка полтора работниц, ехавших на смену. В большинстве — пожилые, но были две или три молоденькие, которые сразу, с неприкрытым веселым любопытством начали глазеть на Валерку и Шаврова. Шавров заметил несколько татарских лиц и подумал, что эта Камалова тоже, наверное, была татаркой. И ехала она со своей напарницей на смену на этом самом автобусе, возможно, вместе с этими самыми женщинами.

— Поехали, что ли? — спросил шофер.

— Андреевны нету! Андреевну нашу подожди! — загалдели женщины.

Хмурый шофер подождал несколько секунд, потом, буркнув что-то, захлопнул дверцу и дал газ.

Они поехали по заводской дороге, похожей на аллею, мимо все тех же бесконечных цеховых зданий и домиков, то старых, из почернелого кирпича, то более новых, светлых, то щедро выкрашенных в самые неожиданные цвета — розовый, желтый, светло-синий; мимо полускрытых в чахлой зелени серебристых газгольдеров, и колоннообразных баков. Возле одного дома притулился такой же старенький автобус.

— «Козел» стоит! — со смехом загалдели женщины. — У столовой! «Козел» — он всегда у столовой застрянет!

Наконец они остановились, и женщины, все так же шумно, со смехом, высыпали из автобуса. Хмурый шофер захлопнул за ними дверцу:

— Сороки проклятые! Чем им плох «козел»? Что возит их, толстозадых, тридцать лет? Тьфу, народ! Им все хорош не будешь!

Проехав еще немного, он остановил машину:

— Выходите. Слева тут.

В первую минуту Шавров ничего не понял: перед ним была какая-то груда обломков, как ему показалось, совсем небольшая, словно бульдозером сгребли со строительной площадки в одну кучу битые кирпичи и осколки бетона. Потом он сообразил: производство акрилона небольшое, и само здание было совсем небольшим. Это только говорится по-заводскому — «здание», а на самом деле — мастерская, маленький домик; разделенный на три клетушки: в одной — реактор, в другой — пульт и лаборатория, в третьей — бытовка.

Шаврову никогда не приходилось взрывать здания, он взрывал только землю и камень, и сейчас он с жутковатым любопытством всматривался в обломки. Взрыв не разметал, а только развалил домик; раздробленные стены лежали глыбами сросшихся кирпичей; темные с наружной поверхности, кирпичи эти ярко краснели на изломах.

Шавров обошел вокруг развалин. В горле пересохло, хотелось курить, но курить на заводе было нельзя. Автобус с хмурым шофером уже уехал.

— Сильно рвануло, — сказал Валерка.

Шавров пожал плечами. По воронке в грунте он мог бы рассчитать мощность заряда, а здесь — черт его знает. Да и какая разница: сильно или нет, тем двоим хватило… Он вспомнил, как смеялись женщины в автобусе. Сколько же времени прошло с того дня? Три недели?

Вечер уже обозначился удлинившимися тенями.

— Пойдем, — сказал Валерка, — пешком до проходной полчаса топать.

— Подожди.

Что-то удерживало Шаврова у этих развалин. Он снова обошел вокруг, примерился и отвалил в сторону одну кирпичную глыбу, другую, оттащил смятый лист кровельного железа и кусок бетонной балки. Из-под обломков показалась погнутая, помятая труба и еще что-то, серебристо-блестящее, разорванное, торчащее во все стороны зазубренными лентообразными лепестками.

— Валерка, это что за труба? Растворителя или мономера?

— А черт ее знает!

— Но вот это, из нержавейки, реактор?

— Вроде реактор… Да что ты меня спрашиваешь?! Что я — больше тебя знаю?!

Плащ спереди был перепачкан розовой и белой пылью, полосами копоти. Шавров, спохватившись, начал отряхиваться.

— Ты как хочешь, — заявил Валерка, — а я пошел!

Пришлось идти за ним. Они возвращались пешком по той же заводской дороге, мимо тех же заводских зданий, трубопроводов, баков и колонн. Но что-то неуловимо, настораживающе изменилось вокруг. Только на середине пути Шавров догадался: в автобусе из-за шума мотора не были слышны обычные заводские звуки, а теперь они окружали, сопровождали их: шипение пара или сжатого воздуха, гул моторов, звон металла. В другой раз Шавров не обратил бы на это внимания, но сейчас ему было не по себе, он невольно ускорял шаг, проходя мимо зданий, откуда доносился особенно резкий шум. И вдруг понял: он просто боится.

Это было так неожиданно, что он даже остановился и обругал себя. Это было нелепо. Он никогда не был трусом. Да он с такими вещами работал, против которых все эти мономеры-полимеры — детские игрушки! Но обращение к прошлому не успокоило. Мало ли, что было. Тогда он и сам был другим. Нервы… Нет, врешь, никаких нервов, не будь идиотом…