Точка опоры. Выпуск четвертый - Владимир Ольгердович Рекшан

Выйдя на улицу, вспоминаю: «Пообедать нужно. На второе возьму что-нибудь отбивное», — и мне кажется, что голова у меня ясная, как никогда. Все я понимаю. Дело только в том, что иногда не хочется все понимать.

После обеда опять пилю и строгаю. Гора стружек возле верстака все растет, и временами уже веселю себя мыслью: «Ничего получается!» — потому что уже кое-что начинает получаться. Щит будет что надо.

А на следующее утро вышел Борис Владимирович — врач вылечил его и выписал на работу. Перешагнув порог, он останавливается и удивленно глядит на щит. Осталось только прибить планочки, к которым удобно будет прикалывать объявления. «Что, матерьял привезли?» — «Нет, — успокаиваю его, — нет, не привезли». Вполне понятен его испуг. Скоро день рождения племянницы, а шкатулка под нитки-катушки еще не готова. «А из чего делал? Пару досок ты мог у жактовских столяров взять, но где ты фанеру достал? А, догадываюсь! Тут рядом старый дом на капитальный ремонт пошел, не оттуда ли проволок? Там сторожа нет, волоки сколько хочешь. Можно там и фанерой разжиться. Это только наш начальник ничего не может. Дурак он».

Я доделываю щит, укрепляю и подкрашиваю охрой планочки. Борис Владимирович полирует крышку шкатулки и рассказывает: «Вчера наша кошка заболела. И соседку звать Нина, и кошка Нина. А однажды я человека чуть не убил. Слышишь? Да ты не слышишь, что ли?» Нет, я хорошо его слышу, хотя радио над моим верстаком кричит во всю силу.

В пять минут двенадцатого хлопает дверь со двора. Потом — шаги в коридоре, и в мастерскую входит завхоз. У Бориса Владимировича лежит на верстаке развалившийся стул, а сам он стоит рядом со стамеской в руке. Я стою без молотка, с пустыми руками, но зато на моем верстаке лежит уже готовый щит. Хороший все-таки получился щит! Пол в мастерской чисто подметен.

«А это что такое?» — спрашивает завхоз. Я делаю вид, что удивлен его вопросом. «Как что? Щит для объявлений». — «Вижу, что щит. Но ты скажи, из чего ты сделал? Где взял доски и фанеру? В подвале взял? Но я же запретил!»

В институтском подвале свалены старые шкафы, столы и стулья, предназначенные на списание. Но пока они не списаны, завхоз запретил их трогать. Нет, не трогал я старую мебель в подвале. «Но тогда из чего сделал? Ведь у нас ни досок, ни фанеры, ничего нет». — «Вот из вашего ничего и сделал». — «Слушай, — говорит он, — я люблю порядок, мне щит из ничего не нужен». Я развожу руками, мол, что есть, из того и сделал.

«Вы, — обращается он к Борису Владимировичу, — принимайтесь за шкафчик. Пойдите… возьмите… сделайте…» Но даже заключительное «чтоб было!» звучит так, что понятно, сегодня завхоз сам не верит, что будет когда-нибудь сделан этот шкафчик для папок. Потом вдруг поворачивается и уходит, как будто начисто забыл обо мне и о моем щите. «Обидел ты его, — говорит Борис Владимирович. — Ничего, пусть! Так ему и надо!»

Через полчаса я сам захожу в кабинет завхоза, в руке держу заявление с просьбой уволить меня по собственному желанию. «Это еще что такое! — удивляется он. — Ну, ладно, почудил, сделал щит неизвестно из чего, а заявление-то зачем? Ты что, ребенок, что ли? Чем тебе здесь не работа? Заработок у тебя есть, а премию разве я тебе не обещал? Что тебе еще надо?» — «Вы считаете себя хорошим человеком? — спрашиваю я. — Не стесняйтесь, скажите: да, считаю. А я тоже хочу считать себя хорошим человеком. Имею я на это право или нет? Меня мама так воспитала. «Будь человеком!» — говорила она». — «Это хорошо, что ты про маму вспомнил, — говорит завхоз, — это ты правильно. Родителей надо уважать». — «Вот поэтому не хочу я у вас работать. Не хочу из ничего делать. Нет, мне не тяжело, для меня это пустяк, я из ничего дворец могу построить. Но не хочу! Это же преступление расходовать ничего на какие-то щиты для институтских объявлений».

«Ну зачем же, — говорит завхоз, — зачем же из ничего делать? Материала кругом сколько хочешь! Вон возле, мебельного магазина гора лежит. Там каждый день мебель в упаковке получают, и тебе только благодарны будут, если ты доски заберешь. На́ твое заявление, иди работай. Что-ты такой упрямый! Пойми, не хочу я с тобой расставаться. Правда, ты часто задаешь дурацкие вопросы, но это только потому, что не имеешь настоящего понятия о порядке. Я тебе как-нибудь все объясню».

И объяснит. Я верю, он все хорошо объяснит. Но вот вопрос: захочется ли мне в ответ на его объяснения рассказать ему о своей больной теме? Нет, вряд ли. Тут он кое в чем схож с Борисом Владимировичем. Один все поворачивает к своему: «Начальники дураки!» — а второй обязательно скажет: «Должного порядку нет!» — и как отрубит. Оба они что-то понимают и умеют объяснять. Удивительно, почему они до сих пор не поняли друг друга.

«Догадываюсь, — говорит завхоз, — ты хочешь перейти на работу, где тебе пообещали больше денег. На завод пойдешь?» — и глядит на меня даже без осуждения, довольный тем, что все понял. «Правильно, ты молодой, тебе и приодеться надо, и все такое… Не все быть возле жены. А на баб много денег надо, они деньги, любят». — «Нет, — говорю я. — Деньги нужны, это верно, но сейчас я работу буду искать, а не деньги. Деньги можно и на улице найти. Вон один мой приятель на Невском двадцать пять рублей нашел. Но ведь это же не профессия!» — «Что не профессия?» — «Деньги искать». — «Конечно, не профессия», — соглашается завхоз. «Вот я и говорю. Буду искать работу». — «Да это же хорошо, — говорит завхоз, — что тебе поработать захотелось. Поэтому и прошу тебя остаться. Вдруг нам завтра или послезавтра доски привезут». — «Нет, — говорю я, — не привезут». — «А ты почему так уверен?» — «Если привезут, то будет совсем плохо. Представьте, что у нас тогда в мастерской будет. Стружка, пыль! Никакого порядка!» — «Это ты верно! — И завхоз вздыхает. — Порядка уже не будет».

Захар Оскотский

ПОСЛЕ ВЗРЫВА

Рассказ

Шаврова затянуло в эту историю случайно. Был болен начальник лаборатории, и Шавров пошел вместо него к заместителю директора Фомину подписать накопившиеся письма.

— Разрешите, Павел Степанович? — спросил он, приоткрывая дверь.

Осторожная почтительность Шаврова была, разумеется, несколько излишней: они с Фоминым знали друг друга