Точка опоры. Выпуск четвертый - Владимир Ольгердович Рекшан

Никакой особой любви к взрывному делу Шавров из армейской службы не вынес и если, демобилизовавшись, пошел на работу во «Взрывпром», так только из-за заработка. Платили там хорошо, вдвое больше, чем он получал бы на заводе со своим техникумовским дипломом. Да и частые командировки ему тоже нравились: тогда он еще любил ездить. Возможно, он работал бы взрывником и по сей день, если бы не встретил Любу. Это она настояла, чтобы он перешел в НИИ: ей не хотелось, чтобы он часто уезжал, и вообще она за него боялась. Он сам не подавал ей ни малейшего повода для страха, не рассказывал, как другие ребята своим девушкам, всякие небылицы о работе взрывника, наоборот, старался объяснить, что это такое же дело, как всякое другое, не лучше и не хуже. Но она все разно боялась и особенно тревожилась, когда он уезжал, требовала, чтобы он писал ей ежедневно. От этой ее тревоги за него, почти беспочвенной, Шавров чувствовал себя неловко. Получалось так, словно он, обыкновенный парень, завоевал ее любовь незаслуженно, каким-то обманом. Ведь это и в самом деле было незаслуженным подарком судьбы — то, что его полюбила такая красивая, умная девушка. Вначале ему казалось: чудо вот-вот разрушится, она поймет наконец, что он ей не пара. Он же замечал, как иногда, не подавая вида, Люба все-таки бывала удивлена, если оказывалось, что он тоже читал некоторые из тех книг, которые нравились ей. Но вот ведь — полюбила. Такого, каким он тогда был. И, радостно подчиняясь ей, он сперва перешел на ту работу, которую она для него выбрала, а потом с ее помощью поступил и в институт, на вечерний.

Да, нелегко им тогда пришлось, зато теперь все трудности остались позади, жизнь наладилась, устоялась. На работе он получил «ведущего», у них с Любой была отличная квартира, Светке, дочери, исполнилось десять лет, она училась в английской школе. Все было хорошо, все — слава богу. Конечно, кто-то, может быть, добивался большего, защищал диссертации, обходил Шавров а по служебной лестнице, но он, Шавров, никому не завидовал. Что завидовать? У них — так, а у него — так. Зато в чем-то другом у него лучше: сам здоров, как вол, жена хорошая, дочка умница. Если у каждого все плюсы и минусы его жизни сложить, так еще неизвестно, что у кого в итоге получится, Хотя, скорее всего, у всех поровну.

И он даже сердился на себя за то, что все-таки не может, не умеет быть полностью довольным своей нынешней жизнью.

Все чаще вспоминалась Шаврову его прежняя, молодая, глупая жизнь, о которой вроде бы и вспоминать не стоило. Теперь, когда все так отдалилось, ему казалось иногда, что в той саперной службе, в работе взрывника действительно было нечто мужественное, возвышающее, чего он тогда просто не мог понять; что, может быть, взрывное дело и было тем единственным делом, которое он по-настоящему любил в жизни. Отчего приходило к нему это странное сожаление о прошлом, он не знал. И этим невозможно было поделиться ни с кем. Даже с Любой.

На вокзал Шавров приехал, как всегда, ровно за четверть часа до отправления поезда. Валерка же ввалился в купе в последнюю минуту и, распахнув портфель, радостно бухнул на столик бутылку портвейна. Они выглотали вино под осуждающими взглядами соседок, двух пожилых женщин, потом подурили в тамбуре, пока те укладывались спать, и сами завалились на свои верхние полки. Валерка мигом захрапел, а Шавров долго еще лежал без она. Поезд, разгоняясь, раскачиваясь, несся на юг, к маленькому городу Кремневу. В купе было темно, только по краям опущенной на окне шторы пробивалось слабое свечение белой ночи да порой, вздрагивая в такт колесному перестуку, пробегали по стенкам и гасли желтые лучики фонарей… Когда вчера он сказал Любе, что уезжает в командировку, Люба начала ворчать. Она говорила то же, что говорила всегда в таких случаях («Опять ты едешь! Ты никогда не можешь отказаться!»). Шаврову, как обычно, надо было только отмолчаться, переждать. Но он, неожиданно для себя, вдруг не выдержал и сказал ей, куда и по какому делу едет. Люба сразу примолкла, растерялась. Да… Неприятно… Какая нелепая фраза в письме из главка: «смертельно травмированы». Почему придумали такую нелепую фразу вместо того, чтобы просто написать — «погибли»? Наверное, потому, что звучит обтекаемо, и словно бы нет непоправимости. Так в армии, когда речь идет о своих потерях, вместо «убит» говорят «выведен из строя»… И вдруг Шавров подумал о том, что никогда он ни разу еще не сталкивался по-настоящему со смертью. До тридцати шести лет дожил, а не сталкивался, никого не хоронил. Отец погиб на войне, когда он сам был еще грудным, а мать — жива-здорова. Он перебрал мысленно всех своих немногочисленных родственников и друзей: все были живы-здоровы. Случалось, конечно, умирал кто-то, кого он знал, но всегда этот «кто-то» был достаточно дальний. Да, везло ему…

И, думая об этом, Шавров заснул.

В Москве в их купе оказались две молоденькие попутчицы, как видно студентки. Шавров лежал на своей верхней полке, перелистывая газеты; девушки сидели внизу напротив и весело болтали. Одна из них, хорошенькая, маленькая, черненькая, смеясь, говорила подруге: «Я все разно что-нибудь себе куплю, я всегда найду, что себе купить!» Говорила она громко, сквозь стук колес Шавров слышал каждое слово. Он понимал: она кокетничает. Не всерьез, конечно, а так, автоматически, бессмысленно кокетничает перед ним, далеко не таким уже молодым и красивым, просто потому, что он в эту минуту единственный мужчина рядом (спящий Валерка Литвинов, как видно, не в счет). В другой раз это показалось бы забавным, но сейчас Шаврова раздражал ее резкий голосок, хотя он и не мог понять причину своего раздражения. Может быть, все оттого, что за этим кокетливым смешком, предназначенным не для него, но как бы для всех, и в том числе для него, Шаврову чудилось и нечто пренебрежительное; она словно подчеркивала свое превосходство — превосходство двадцатилетней, красивой, свободной, знающей цену и красоте своей, и свободе, над ним, затурканным командировочным, над его засунутым под подушку бумажником с удостоверениями, справками и тощей подотчетной суммой, над его залысинами, над вольной и невольной рассчитанностью всей его жизни далеко вперед, может быть до самого-смертного часа… «А, ерунда», — подумал Шавров, рассердившись уже сам на себя за то, что дает