Точка опоры. Выпуск четвертый - Владимир Ольгердович Рекшан

— Понял, — ответил Шавров.

В техническом архиве он попросил комплект чертежей установки. Это оказалось ошибкой. Он надеялся найти какую-то подробную, но достаточно понятную общую схему, а в громадной, толстенной папке никаких схем не было, были десятки, сотни чертежных синек на отдельные устройства, узлы, детали. Он смог только убедиться, что тот разорванный сосуд из нержавеющей стали действительно реактор. Но этого было недостаточно.

В другом архиве ему дали отчеты московского института по разработке самой технологии. Это было уже существеннее. Но понимание и здесь давалось трудно; кажется, совсем недавно учился, а вот уже все позабыл — всю теорию, всю органику. Выходит, он ничего и не знает, кроме нескольких своих клеевых составов. Чтобы лучше разобраться, Шавров переписывал в блокнот расчеты реакций.

Архив помещался в заводоуправлении. Когда голова совсем чугунела, он выходил в коридор покурить. Один раз мимо прошел Булавин. Шаврову показалось, что на лице его промелькнуло удивление. Они поздоровались.

Рабочий день подходил к концу, когда Шавров убедился, что так и не может ни до чего докопаться. Он воспринял это уже с каким-то безразличием: нет так нет. В гостиницу идти не хотелось. Шавров побродил по городку, зашел в промтоварный магазин посмотреть что-нибудь для Любы и Светки, ничего не купил, поплелся дальше… Нет так нет. В конце концов, он пытался сделать то, что мог, и не его вина, если он, оказывается, может так мало. Значит, прав Валерка. Булавин, по естественной, житейской логике, тоже, наверное, прав, утверждая: иначе, чем есть, — нельзя. Ведь и женщины в заводском автобусе спустя всего три недели после взрыва, после страха своего и горя, болтали, о другом и смеялись не от душевной черствости, а тоже потому, что иначе нельзя: им жить дальше, им дальше работать на заводе. Ведь он и сам, пусть не вдумываясь в это, всегда считал, что воспитан на подобной, не мудрствующей житейской логике, считал, что живет, подчиняясь ей. Так отчего же ему сейчас так тревожно и словно бы стыдно? Перед кем стыдно? Перед Валеркой, что ли, единственным свидетелем его попытки? Хотя, наверное, и перед Валеркой тоже…

Валерка лежал с журнальчиком. Едва Шавров вошел, журнальчик отбросил и поднялся. Видно было, что ждал его.

— Ну что?

— Не знаю…

Шавров сел на койку. Заснуть бы, подремать хоть немного. Что-то у него действительно нервы стали ни к черту… А ведь решение есть, не может его не быть, знать бы только, за что ухватиться… Ну хорошо, а если бы он и в самом деле задался целью показать свое «я» наперекор тому же Булавину, с чего бы он тогда начал? Наверное, с того, что разобрал бы их версию — мог в принципе быть взрыв от утечки мономера или нет? Мог или нет?..

— Валерка! — крикнул он. — Ты у нас специалист по ТБ! О взрывах газовоздушных смесей знаешь что-нибудь?

— Читал, конечно.

— Что нужно для взрыва такой смеси?

— Да она от любой искры взорвется.

— Это я и без тебя понимаю. Что еще-то нужно: температура воздуха, влажность — что?

— Ну, концентрация газа в воздухе должна быть определенной. Ниже какой-то минимальной концентрации не взорвется, и выше максимальной — тоже.

— Завтра утром пойдешь со мной, — сказал Шавров.

В технической библиотеке нашлись нужные справочники. Уже через час стало ясно: для того чтобы в одной только секции, где стоял реактор, накопилась опасная концентрация, мономера должно было бы вытекать столько, что процесс в самом реакторе прекратился бы задолго до взрыва. И еще раньше о такой сильной утечке просигналили бы приборы-расходомеры. Аппаратчицы не смогли бы не заметить всего этого, не забить тревогу.

— Ясно, — сказал Шавров. — Ну, спасибо за помощь, теперь уходи.

Валерка, поднимаясь, взглянул на него с недоумением.

— Уходи, уходи, — повторил Шавров, — я дальше сам.

Он прогнал Валерку, это было несправедливо, но ему хотелось остаться одному. Только теперь он понял, что в душе все время немного надеялся: объяснение взрыва, против которого он выступил, на самом деле подтвердится, во всяком случае, не будет опровергнуто… Вот как. Значит, все-таки надеялся.

Он поднялся и зашагал между стеллажами, подхваченный приливом какой-то злой собранности.

Что же все-таки могло взорваться? Что?! Не попадал он еще, оказывается, в своей жизни в серьезные переделки. Бог миловал: не было никаких непредвиденных взрывов, а к тем мелочам, которые не укладывались в его понимание разумного порядка, всегда можно было отнестись именно как к мелочам… В реактор идут: мономер, растворитель, инициатор полимеризации. Растворитель — негорючий, такими жидкостями пожары тушат, и, значит, никакого взрыва в реакторе быть не может. Не может. А там — эта груда обломков на траве, словно из другого мира. Думай, думай, бестолочь, раз ввязался в такую историю! Привык много брать на себя, всю жизнь спешил и суетился, а разве оттого, что необходимость свою так уж чувствовал? Просто боялся, что кто-то другой окажется не таким старательным.

Думай! Инициатор — перекисный, органические перекиси сильно взрывчаты… Нет, чепуха: инициатора идут капли; если бы весь бачок с ним и рвануло, дело обошлось бы выбитыми стеклами и взрыв-то все равно был бы не в реакторе, а снаружи… Зря отпустил Валерку… Думай! И все-таки органическая перекись — это единственное, что реально могло взорваться…

К Смирновскому он пошел в самом конце рабочего дня. Перед этим потерял много времени — старался подкрепить свою догадку расчетами, но в конце концов махнул рукой: одному все равно не рассчитать, а главное, кажется, и так ясно. И тут уже он заторопился, боясь, что опоздает, не застанет Смирновского; даже забежать в гостиницу посоветоваться с Валеркой было некогда…

Его остановила секретарша:

— Там начальник ОТК.

Он кивнул ей и быстро прошел в кабинет. Смирновский беседовал с пожилым мужчиной. Оба повернулись к Шаврову. Смирновский поднял брови в приветливом недоумении.

— Я по делу о взрыве, — сказал Шавров, — мне срочно нужно с вами поговорить.

Брови Смирновского опустились.

— Подождите, пока мы закончим. Если хотите, в приемной.

— Ничего, — сказал Шавров, — я и здесь могу посидеть.

Но он не сел сразу, а сначала вышел и предупредил секретаршу, чтобы она никого больше в кабинет не впускала. Потом он и сам удивлялся тому, что проделывал.

— Слушаю вас, — сказал Смирновский, когда они остались вдвоем.

Шавров положил перед ним пачку листков со своими записями.

— Я установил, что причиной взрыва не могла быть утечка мономера. Взрыв был в самом реакторе…

Он начал говорить быстро, сбивчиво, но Смирновский слушал его с таким спокойным, сосредоточенным лицом,