Точка опоры. Выпуск четвертый - Владимир Ольгердович Рекшан

Завхоз глядит на меня задумчивым и печальным взглядом. Я даже укор чувствую в его взгляде, как будто он спрашивает: «Ну зачем, зачем ты это сказал?»

«И что ты за человек!» — говорит он. Голос у него теперь тихий, усталый. Теперь он обращается ко мне на «ты», и я естественно принимаю это обращение, — перед человеком с таким усталым голосом все равны и все равно.

«И когда ты поймешь? — спрашивает он. — Говорит тебе начальник, а ты отвечай: есть, есть, есть, — и нечего разводить критику. Вот ему, — он указывает на Бориса Владимировича, — я сказал что делать, и он мне одно ответил: ясно! — а ты десять слов в ответ. Вот если бы я тебя спросил, почему до сих пор не сделан щит для объявлений, то ты мог бы мне объяснить и про доски, и про фанеру. Но ведь я тебя не спрашиваю. Скажи, не спрашиваю? Теперь все понял? Повторяю тебе еще раз. Сделай щит… пойди… возьми… чтобы было…»

О, это будет прекрасный щит! Вдоль щита можно прибить узкие планочки, к которым удобно будет прикалывать объявления. Сам щит можно покрыть коричневым бейцем и отделать лаком, а планочки подкрасить охрой. В левом верхнем углу нужно сделать выступ, чтобы само слово «объявления» оказалось как бы над щитом. В конце концов, я все-таки умею работать; не зря я когда-то учился в ремесленном училище. Да, это будет великолепный щит! То, что надо, почти икона.

Слушаю завхоза и говорю: «Есть… есть… есть…» — хотя нет ни досок, ни фанеры.

«Зачем ты с ним препираешься? — спрашивает Борис Владимирович, когда завхоз уходит. — Ведь он дурак!» — «Я не препираюсь, — оправдываюсь я, — а только спрашиваю».

Борис Владимирович достает из-под верстака заготовки для шкатулки — хороший будет подарок племяннице! — и, взяв в руки стамеску, начинает: «Что за работа! Где здоровый коллектив? Нет здорового коллектива…» Я скорее врубаю радио, но и сквозь звуки какого-то марша слышу: «В домино не сыграть. Матерьяла нет. Начальник дурак…»

Это у Бориса Владимировича больная тема.

Давно я заметил, что у каждого здорового человека есть своя тема, до которой, как до зуба с дыркой, лучше не дотрагиваться. Можно говорить с этим человеком о росте населения, о президентских выборах в Америке, о ценах, о чем угодно, — он будет улыбаться, отшучиваться, но стоит одним словом задеть его тему, и он сразу перестает понимать шутки, делает глаза на татаро-монгольский манер, потом начинает топать ногами и метать молнии. В общем-то не страшно, пусть себе мечет, лишь бы не попалось ему под руку что-нибудь острое, а то вдруг он сделает нервное движение и отмахнет себе уши, и вот получится кровопролитие.

У меня тоже есть своя тема, но, чтобы меньше волноваться, я предпочитаю помалкивать.

«Дурак, а командует!» — кричит Борис Владимирович и размахивает стамеской.

«Уши! Уши!» — думаю я и отворачиваюсь, чтобы не видеть его страшных движений.

* * *

Светокопировка рядом с нашей мастерской. Работает в светокопировке дочь нашего завхоза.

Ирочка, так звать ее. Любой мужчина, произнеся это имя, по-моему, должен хорошенько задуматься. Ведь звучит-то как: И-роч-ка! Заходит в светокопировку какой-нибудь хлюст из отдела и спрашивает: «Ирочка, вы сделали мои листы?» Но в том-то и дело, не из-за листов он зашел, а только затем, чтобы при ней произнести ее имя. «Ирочка, вы сделали…» — «Нет, еще не успела». — «Ах, Ирочка, пожалуйста, Ирочка, нам срочно…» Врет он все, ничего ему не срочно; пусть она хоть полгода делает эти листы, ему только предлог будет еще и еще раз зайти к ней.

Я тоже часто захожу в светокопировку. Потому что мы соседи. Выйдя во двор, нужно только открыть соседнюю дверь, пройти коридорчиком, таким же, как перед нашей мастерской, и, войдя в помещение, где стоит светокопировальная машина, уже можно сказать: «Здравствуй, Ирочка!»

Сажусь на стул и достаю из кармана сигареты.

И вдруг сюда заходит наш завхоз. Он пришел что-то сказать Ирине и, увидев меня, страшно удивлен. «А ты почему здесь?» — «Да вот, зашел перекурить».

Я всегда курю сигареты «Прима», так сказать, демократические, а Ирочка курит только с фильтром — «Опал» или «Стюардесса». «И для чего женщине курить! — возмущается завхоз. — Не бил я ее, пока она была маленькая, и вот в этом все дело». Ирочка смеется и соглашается: «Да, папочка. А теперь уже поздно». — «Да, — соглашается и завхоз, — теперь тебя пусть муж перевоспитывает. А ты, — обращается он ко мне, — здесь не засиживайся. Помни, что у тебя работы выше головы. Помнишь?» Я, разумеется, помню. Он почему-то внимательно вглядывается в наши лица, как будто заподозрил нас в чем-то. Потом молча поворачивается и уходит, забыв сказать, зачем приходил.

Ирочка сидит на столе, длинном, как прилавок в магазине, на этом столе грудой свалены листы кальки и разлохмаченные рулоны светочувствительной бумаги. Я сижу на стуле напротив. Между нами почти через все помещение растянулась копировальная машина. Ирочка рассказывает о своем женихе. «Ты понимаешь, положение, положение получилось ужасно дурацкое. Согласия своего я еще не дала, но обещала подумать. Получается, что все-таки обнадежила. Он меня со своими родителями уже познакомил, и я его к нам приводила. Папе он очень понравился».

Ее жених в этом году заканчивает мореходку, получит офицерский чин, будет плавать по морям и океанам.

«Но, понимаешь, не лежит у меня к нему душа. Парень он красивый, высокий, непьющий. Знаю, для семьи он будет очень хороший. Но ничего не могу поделать с собой. Есть у него такая привычка: когда идем с ним по улице, он обнимет меня за талию и весь как будто прилипнет ко мне. А я даже злиться начинаю. Что за деревенская манера! Ты не смейся, — говорит она мне, — это очень серьезно, это только кажется, что ерунда. Мне одна подруга так и сказала: «Ты, говорит, посмотри, как он ест, и если поймешь, что всю жизнь сможешь просидеть с ним за одним столом, то смело соглашайся». А он, знаешь, как он ест? Нет, не чавкает. А уткнется в свою тарелку и, как машина, только рукой шевелит: в тарелку — в рот, в тарелку — в рот. Скучно с ним за одним столом, понимаешь?»

«Ирочка, не забывай, — говорю я, — что моряк почти не бывает дома. Не придется тебе часто сидеть с ним за одним столом».

Она смеется. Она прямо на пол стряхивает с сигареты пепел и, улыбаясь, глядит