Комната кошмаров - Владимир Васильевич Воронин

вприпрыжку, разинув рты и размахивая руками, а на лицах у них плясали красные всполохи. Я тоже бежал и изрыгал проклятия, как они. Потом я услышал оглушительный треск бревен и догадался, что частокол рухнул. В ушах у меня громко свистело, и я понял, что рядом летят стрелы. Я добрался до дна рва и увидел протянутую сверху руку. Я схватился за нее, и меня втащили наверх. Мы поглядели вниз и увидели людей в серебристых доспехах с копьями. Кто-то из наших спрыгнул прямо на копья, за ними посыпались мы. Мы перебили солдат, прежде чем они успели снова выставить копья. Они что-то кричали на непонятном языке, но мы их не пощадили. Мы прокатились по ним, как волна, и втоптали их в грязь, потому что их было мало, а нас – без счета.

Я очутился среди домов, один из них горел. Я видел, как пламя вырывается из-под крыши. Я побежал дальше и оказался один среди зданий. Кто-то выскочил на улицу впереди меня. Это была женщина. Я схватил ее за руку, взял за подбородок и повернул лицом к огню. И как ты думаешь, кто это был, Мэгги?

Его жена облизнула пересохшие губы.

– Я, – ответила она.

Муж изумленно посмотрел на нее.

– Угадала, – проговорил он. – Да, именно ты. Понимаешь, не просто похожая на тебя, а ты, ты как есть. В твоих испуганных глазах я увидел ту же душу. В отблеске огня ты была бледной, красивой и удивительной. Я думал только об одном – увести тебя оттуда, чтобы ты стала моей, только моей в доме где-нибудь за холмами. Ты вцепилась ногтями мне в лицо. Я взвалил тебя на плечо и стал искать выход из огненной ловушки обратно в темноту.

Потом началось то, что я помню лучше всего. Тебе вроде нехорошо, Мэгги. Может, хватит? Господи! У тебя сейчас точь-в-точь такое же лицо, как ночью у меня во сне. Ты завизжала. Он прибежал в отблесках пожара. Голова у него была непокрыта, волосы черные, курчавые, в руке обнаженный меч, короткий и широкий, не длиннее кинжала. Он нацелился в меня, но споткнулся и упал. Одной рукой я держал тебя, а другой…

Его жена вскочила на ноги, лицо ее исказилось.

– Марк! – вскричала она. – Мой милый Марк! Ах ты зверь! Зверь! Зверь!

Звякнули чашки, и она без чувств повалилась на стол.

Никогда в жизни они больше не говорили об этом странном случае. На мгновение завеса прошлого отдернулась, и перед ними предстал отголосок давно позабытой жизни. Потом завеса закрылась, чтобы больше никогда не открываться. Они жили в своем тесном мирке – он работал в лавке, она занималась хозяйством, – однако после того летнего вечера у развалин римской крепости вокруг них смутно обозначились новые, более широкие горизонты.

Комната кошмаров[53]

Гостиная Мейсонов имела весьма странный вид. Одна ее сторона была обставлена с большой роскошью. Широкие мягкие диваны, низкие уютные кресла, изысканные статуэтки и дорогие портьеры, висевшие на декоративных каркасах из металлических конструкций, служили подходящим обрамлением для красивой женщины, хозяйки всего этого великолепия. Мейсон, молодой, но богатый делец, явно не пожалел усилий и средств, чтобы удовлетворить каждое желание и каждый каприз своей красавицы жены. И то, что он поступил так, было вполне естественно: ведь она стольким пожертвовала ради него! Самая знаменитая танцовщица во Франции, героиня десятка пылких романов, она отказалась от блеска и удовольствия своей прежней жизни, чтобы разделить судьбу молодого американца, чьи аскетические привычки составляли такой разительный контраст с ее собственными. Пытаясь возместить ей утрату, он постарался окружить ее всей роскошью, какую только можно купить за деньги. Кое-кому, наверное, могло показаться, что с его стороны было бы тактичнее не выставлять этот факт напоказ и тем более не афишировать его в печати, но, если не считать подобных своеобразных черточек характера, он вел себя как муж, который ни на мгновение не переставал быть любовником. Даже присутствие посторонних зрителей не явилось бы помехой для публичного проявления его всепоглощающей страсти.

Но комната и впрямь была странной. Поначалу она казалась обыкновенной, однако же стоило понаблюдать подольше, как обнаруживались ее зловещие особенности. В ней царила тишина, полнейшая тишина. Не слышалось звука шагов – ноги бесшумно ступали по этим богатым мягким коврам. Борьба, даже падение тела происходили бы тут совершенно беззвучно. К тому же она, эта комната, была до странности бесцветной в постоянно приглушенном, как чудилось, освещении. Кроме того, не вся она была обставлена в одном вкусе. Создавалось впечатление, что, когда молодой банкир щедро тратил тысячи на этот будуар, на этот роскошный футляр для своего драгоценного сокровища, он не считался с затратами, но, напуганный внезапной угрозой оказаться неплатежеспособным, не довел дело до конца. В том конце, которым комната выходила на людную улицу, все поражало глаз своей роскошью. Зато в другом, дальнем конце, комната с голыми стенами имела спартанский вид и отражала, скорее, вкус аскетичнейшего из мужчин, чем вкус изнеженной любительницы удовольствий. Может быть, из-за этого она проводила здесь не так уж много времени – иногда два, иногда четыре часа в день; зато когда уж она бывала тут, она жила яркой и насыщенной жизнью. В стенах этой кошмарной комнаты Люсиль Мейсон была совершенно иной и более опасной женщиной, чем где бы то ни было.

Вот именно опасной! Кто бы мог усомниться в этом, увидев ее изящную фигуру, когда эта женщина лежала вытянувшись на огромном ковре из медвежьей шкуры, наброшенном на диван. Она опиралась на локоть правой руки, положив тонко очерченный, но решительный подбородок на кисть руки и устремив в пространство перед собой задумчивый взгляд своих больших и томных глаз, прелестных, но безжалостных, и в пристальной неподвижности этого взгляда угадывалась смутная и страшная угроза. У нее было красивое лицо – лицо невинного ребенка, и все же природа пометила его неким тайным знаком, придав ему неуловимое выражение, говорившее, что под прелестной внешностью скрывается дьявол. Недаром было замечено, что от нее шарахаются собаки, а дети с криком убегают, когда она хочет приласкать их. Есть инстинкты, которые глубже нашего разума.

В тот конкретный день она была чем-то сильно взволнована. В руке она держала письмо, которое читала и перечитывала, слегка наморщив тонкие бровки и мрачно поджав очаровательные губки. Вдруг она вздрогнула, и тень страха, пробежавшая по ее лицу, стерла с него угрожающе кошачье выражение. Вот она приподнялась, продолжая опираться на локоть, и впилась напряженным