Аэротаник - Евгений Гузеев

надо. Кто-то внутри бил ножками, требовал выхода. Пяточки-то наверно розовые и морщинистые от длительного пребывания в жидкой среде, – представлял я. Светку свою вспомнил, какой она была, когда дома одеяльце жена развернула первый раз – мокрое все, помню, было. И вдруг я осознал, что доченька-то моя первая где-то может быть рядом, приветливая, спокойная, стройная, как вот Дана до родов. Знать не знает, что папка-то ее здесь под боком, что сестренка вот вот родится. Нагрешил папаша, дров наломал, замутил воду. И внучонок где-то, может в космосе сейчас летает. В белого, небось, уже перекрасили, не узнаешь. Да ведь им все до лампочки. Может и друг с другом не общаются, а уж обо мне-то точно не помнят. Вредно это для общества, понимаешь ли. И тебя, Павлик, я вспомнил. Хорошо, думаю, было там. Чего еще надо. А Дана за день до родов сообщила мне вот что:

– Федя, ты насчет будущего не беспокойся. Я, кажется, эту задачу решила и знаю, как можно прийти к компромиссу с Кремлем. Только бы сначала родить. А дальше все мне ясно.

И не пояснила, что она собиралась предпринять. Но была уверена и спокойна весь оставшийся день.

Всю следующую ночь я не мог заснуть, ворочался. А Дана, будто валерьянки выпила, спокойно спала. Утром встала и сразу направилась в свой совмещенный сортирбокс-ионодуш (язык сломаешь). Пробыла там дольше обычного. Я ходил взад вперед, руки мои дрожали. Наконец Дана торжественно явилась. На ней была, похожая на наши деревенские, просторная белая сорочка. Она прошла босыми ногами по полу, оставив мокрые следы, и спокойно, но с твердой решимостью в голосе, сказала:

– Вот, воды отошли. Быстро ионополотенце, ножницы, тряпки, зажимы, все, что приготовлено. Мне больно, сильная боль. Скорей.

Я на несколько секунд забыл не только все то, чему меня Дана обучала, но и, пожалуй, таблицу умножения, азбуку, ноты – все будто вылетело из головы. Слава богу, собрался, вышел из столбняка и засуетился. Движений только лишних и напрасных было с моей стороны слишком уж много. Собрать-то собрал все, а ребенок что-то задерживается, не выходит. Дана стонет от боли, покрылась синими звездочками от напряжения и потуг. Часа два уже прошло, может больше. Я даже на верхнюю часть живота стал маленько нажимать ладонью, чтоб оно получилось. Что-то виднеется, но не идет. Чувствую Дане очень плохо стало, задыхается, будто даже сознание стала терять. Я бегаю вокруг. И к киберу уже обращаюсь. Ну этот был идиотом, так им и остался. Будто хозяйке ничего и не грозит. Опилки, что ли в его железной башке? Глупость зачем-то одну вспомнил. Жена моя рассказывала, как толстая акушерка носилась вокруг нее, когда она Светку рожала, тоже с мучениями, и все кричала: какай, какай, какай. Ну я такого даже в этой ситуации не мог сказать Дане. Да вряд ли это помогло бы. Она и так тужилась, как могла. Только было все хуже и хуже, и от боли она не своя, смотрю, вроде отключается. Кричу теряющей сознание Дане:

– Все, не могу больше! Ничего не получается, звонить куда-то надо, помощь звать!

А Дана, чуть очнувшись:

– Нет, нет, только не это. Попытайся…

И будто снова отключилась. Я заглянул, выходит ли голова и аж побелел – вместо головы розовая пяточка появилась – та самая, которую я представлял. Понял я, что мне конец, а вернее всем нам. Стал запихивать пятку обратно, и вроде это получилось. Про то, как развернуть плод, мы вскользь проходили, но все-таки не ожидали такого поворота событий. Не взирая ни на что пытаюсь соответствующие манипуляции произвести с животом и не понимаю, что получается. Кричать уже стал, а кому – не знаю. Даже к соседям не умею попасть, постучать. Рванулся к телевизору, то бишь и видеотелефону. Нашел какие-то кнопки, а там имена написаны и всякие разные службы. Ничего подходящего не нашел. Вдруг, смотрю, рядом с одной кнопкой мелькнуло «Тир Тартир». Нажимаю. Что-то гудит, экран, наконец, засветился, замелькал полосками. Скорее, думаю, скорее. Вдруг картинка успокоилась, и физиономия знакомая появилась на экране:

– О, так это вы, милейший Федор Тимофеевич? Ну как на Луну слеталось? Не правда ли занятное для человека вашей эпохи место? В научном, конечно, понимании. Так, что же это у нас по программе должно было быть следующее?

– Слушай, – говорю, – какая к черту Луна. Ты чего, сам с Луны свалился? Вот запрограммировали идиота. Приезжай быстро и врача с собой бери. Дана умирает, ухи просит.

Специально про уху сказал, чтобы этого дурня как можно быстрее распрограммировать.

– Я вас, Федор Тимофеевич, право, не понимаю. В наше коммунистическое и постреполлюционное время, когда все человечество… Что, уха? Из окуней? Как странно… С дымком… Ах… И перед тем как – водочки… Из окуней, непременно из окуней…

– Заткнись, кретин. Скажи еще, из воблы. Не помнишь, как мне в любви объяснялся? А как водку из горла пил? Дана, слышишь, от родов умирает, плохо ей. Операция нужна.

– Ой, что это? Ах… Федурчик? Ты? Малопросольный мой огурчик, попался, скользкий, зеленый, противный. Так ты что? Ну и нахал. Изменил с этой, как ее, а теперь вот помощи просишь? Ладно, ладно, еду, еду. Успокойся. Лечу. Потом разберемся. Ромашками тебя по лицу отхлестаю, дурачка этакого несознательного.

Пока я ждал прибытия помощи, Дана несколько раз приходила в себя, брала меня за руку и смотрела каким-то напряженным и молящим взглядом. Ничего другого ей не оставалось, как только всматриваться в мое лицо и чувствовать мою руку. Наверно по моим щекам текли слезы, не помню. От перенапряжения я стал будто слабеть, сознание помутнилось, пелена тумана висела перед моими глазами. Но я должен был держаться до прихода помощи. Думаю, опасности для тех, кто вот-вот войдет сюда, мы оба уже не могли представлять. Правда Тартир…

Когда в комнате появились какие-то люди в неизменных серебристо-белых комбинезонах и я увидел их спокойные и приветливые, как всегда, лица (Тира среди них не было), мое напряжение спало, и я будто бы обмяк всем своим телом. Дана была не понятно в каком состоянии, может быть на грани смерти, но я уже не мог догадаться. При виде прибывшей помощи я стал терять контроль над собой, сознание оставляло меня. Дана это поняла и встрепенулась, как могла. Последнее, что я запомнил, это были ее красные от боли и напряжения глаза. Она пыталась остановить меня, собрав в комок последние свои силы. В ее молящем взгляде было уже нечто не