Аэротаник - Евгений Гузеев

всех даров понемногу, Иосиф вдруг остановился на одном блюде, вкус и аромат которого поразил его своей изысканностью и тонкостью. В изумлении и растерянности застыл генсек над биточками с макаронами. Ассигнация покоя была похищена из портмоне его душевного равновесия. Маяк прозорливости и индикатор интуиции генсека подавали верные сигналы того, что за этими блюдами стоит душа прекрасной девы – благородной и чистой. И никто еще не посмел оторвать ни одной доски от забора ее целомудрия, никто не сорвал со стана ее яблони сладостные плоды. Никогда еще велосипед ее морали не съезжал с тропы нравственности на шоссе разврата.

– Боже, – в восторге и отчаянии воскликнул Иосиф, – как найти тот портсигар, из которого вышли на свет эти божественные папиросы чревоугодия? Как теперь догнать и вернуть того странника, который оставил это блюдо здесь? Моя память отказывается служить мне, ибо я не могу вспомнить даже лика того человека, что принес эту кулинарную диковинку. Он, возможно, давно уже ужален змеей пути и недоступен, затерявшись в лабиринтах дорог моей огромной державы. Ведь он наверняка знает имя той волшебницы, создавшей это чудо? Я готов отдать сотни своих рубинов и алмазов и даже пожаловать жилище, из окна которого можно было бы созерцать мавзолей Ленина тому, кто найдет мне номер телефонного аппарата этого кулинара. Позову-ка я на помощь своего помощника дядю Лаврика.

Правая рука и верный, преданный слуга Иосифа дядя Лаврик вошел в генсекретарские покои, упал и облобызал паркет возле ног Иосифа, не смея притронуться линзами своего пенсне к кончикам сапог генсека и лишь позволив себе ощутить ноздрями нежный аромат их кожи и черного гуталина. Это был надежный помощник, и не было вернее скамейки в сквере преданности вождя.

– О, мой повелитель, – произнес он, возвратив себе вертикальное положение, – ты звал меня, и я пришел, чтобы повиноваться. Чем я могу услужить? Какие идеи кипят в кастрюле планов твоих, шевеля и приподнимая крышку ожидания паром готовности, скажи же, повелитель мой? Позволь твоему верному слуге переложить эти сваренные плоды-идеи на блюдо воплощения их в жизнь.

Дядя Лаврик снова поклонился и стал ждать, когда из уст скво-решника генсека вылетит птица распоряжения. Генсек тотчас поведал дяде Лаврику свои печали, добавив в конце:

– Попугай преданности никогда не слетит с плеча моей первой любви. На почетной доске моей памяти останется висеть лишь одна фотография. Нет в моем сердце потребности снова пройтись в парке культуры наслаждения по газону любви. Но клетка моего желания открыта для птицы, что принесла бы счастье моему сыну, который достоин не только самой красивой на земле избранницы, но и той, что была бы умелой и ловкой хозяйкой и могла бы готовить такие чудеса кулинарии, как это яство, вкус которого я только что испробовал.

Лаврик опустил вниз тяжелые веки и задумался. Очаг его мыслей сильнее и сильнее разгорался хворостом мыслей, который не переводился в чаще его мудрости. Наконец его шоры открылись. Они были исполнены светом мудрой идеи, и свет этот, преломленный стеклами линз, радужной надеждой осветлил обитель его повелителя и вождя. Генсек приготовился внимательно выслушать советы помощника.

– О, великий и мудрый генсек, мой повелитель и покровитель! Скромный совет слуги не достоин и капли океана твоего безбрежного ума, и ты не волен прислушиваться к моим жалким и ничтожным мыслям. Но я готов выложить все картофелины-идеи из чугуна моего опыта, – медленно произнес помощник генсека, но вдруг осекся, ибо тормоза его нерешительности стали приостанавливать дрезину речи.

– Говори же, я слушаю тебя, Лаврик, – поторопил его Иосиф, выпустив из рук руль терпения.

– Повинуюсь. О, ты знаешь, муравьи НКВД могли бы осмотреть каждую травинку всех стогов на всех полях твоей страны и нашли бы непременно искомую иглу. Однако аист альтернативы, кажется, несет мне иного младенца-идею. Спешу осветить лик этого ангела. Вот что, прикажи собрать всесоюзный съезд кулинаров-умельцев. Пусть регионы пошлют только самых лучших и незаменимых. Возглавь съезд, а в помощники возьми Василия, отрока любимого своего и благородного юношу.

Иосиф подымил трубкой размышления и наконец сказал свое слово:

– Пусть так и будет. А для муравьев НКВД хватит и других дел.

Не успел из плейера утра выйти диск-солнце, как все радиоточки страны объявили о предстоящем событии. Даже в самых дальних владениях генсека Иосифа днем и ночью работников столовых, ресторанов и закусочных кусали комары желания, клопы надежды и слепни тщеславия. Каждый надеялся попасть на съезд кулинаров, показать свое искусство, воочию увидеть самого генсека и его сына – благородного юношу Василия. Сладость этой мечты многим вызывала диабет величия, не оправданного ни талантом, ни заслугами. Веревка страсти захватила шею и Раисе Сергеевне. О, как она представляла свое внешнее превосходство над другими делегатами, опьянев от предвкушения, словно милиционер, принявший волшебный жезл от начальника. Бельмо забывчивости не давало ей замечать ту единственную, что была достойна чести отправиться на съезд, ибо самим богом отмечена была печатью кулинарного таланта. Когда время съезда замаячило парусом на волнах моря календаря, Раиса Сергеевна, открыв косметичку хитростей, стала придумывать, как обмануть посетителей столовой, которые во время ее отсутствия могли бы увидеть обратную сторону луны-правды, оставшись на попечении Галины. Ведь честная девушка могла бы предстать перед ними совершенно в другом свете. И нельзя было бы тогда спрятать ее в угольном сарае, покрыть черной пылью или держать у плиты в закрытых помещениях кухни. Опьяненная портвейном лжи и обкуренная марихуаной коварства, Раиса Сергеевна на время своего отсутствия решила устроить санитарный день. О том, чтобы послать на съезд Галину не могло быть и речи. Но и оставлять ее вместо себя она не могла решиться, ибо сорвалась бы вниз занавеска истины, и все увидели бы, кто в театре теней на самом деле тень, а кто настоящий актер. Бедная и несчастная Галина лишь в мечтах могла представить себя среди делегатов съезда, сидящей в зале или с трибуны рассказывающей об особых методиках приготовления солянок и борщей, аплодирующей мудрым речам и наставлениям Иосифа и имеющей возможность воочию увидеть красоту благородного юноши Василия. Коварная Раиса Сергеевна дала задание девушке подмести, убрать от пыли и отмыть каждый уголок, каждый сантиметр столовой, почистить до блеска кинжала все кастрюли и сковородки, убрать золу из всех печей, наточить ножи, вилки, помыть кружки и тарелки, наколоть дров и угля и многое другое. О, даже самые великие математики не смогли бы сосчитать количество заданий, которые злая женщина оставила на долю нежной и хрупкой своей подопечной. Не было сил присесть. Девушка в