Крысы плывут по кругу - Анастасия Евстюхина

– Всевышний выдохнул затяжку. Величественные громады туч толпились вдалеке, над заливом. Острие башни «Газпрома», этот памятник тщеславию царей земных, изо всех сил тянулось, стремилось, тщилось стать для своих повелителей лестницей во дворцы небесные, чьи прохладные призрачные ступени казались такими близкими – вот-вот достанешь, шагнешь со стали и стекла на невесомые облачные ковры.

Продрогнув, зашли в пекарню, притулившуюся в крохотном чуланчике на углу циклопической новостройки.

Елизар, не спрашивая, сунул Наташе высокий, приятно согревающий руки стаканчик.

Продолжили путь. Казалось, они прошли уже так много, что давно должны были дойти до башни. Но она будто оставалась на том же месте.

Финский ветер ставил дыбом длинные и острые, точно осока, пряди волос на голове Елизара.

– Куда мы идем? – спросила наконец Наташа.

– Никуда, – просто сказал он и остановился. – Ты замерзла? Хочешь домой?

– Мне пора уже, – смутилась Наташа, – я сына оставила с подругой.

– А-а-а.

С неба упало несколько капель. Елизар набросил капюшон. Погода намекала – пора прощаться.

Елизар стоял, смотрел на Наташу, точно собирался что-то сказать, но все никак не решался.

– Я понимаю, самобичевание мое ничего не исправит, – начал он наконец, – но я действительно вел себя как мудак. Я позволил себе, нам, зайти слишком далеко, заигрался.

Наташа стояла посреди тротуара, вцепившись обеими руками в стаканчик «кофе с собой», уже почти пустой и остывший, точно он мог удержать ее, если вдруг она начнет скатываться в бездну…

– Ты была замужем, и я подумал… Кто же знал, что все так повернется. Общение с тобой доставляет мне огромное удовольствие, Туся… Но я женат.

Наташа почувствовала, как внутри поднимается отчаяние.

Вот в чем подвох.

Экспериментатор безжалостно швырнул в ледяной бак успевшую расслабиться, пригревшуюся в ладонях крысу.

Елизар женат.

Теперь он просто развернется и уйдет, домой, к жене, возможно, к детям, оставив ее ни с чем, пустой и новой, прозрачной, потерянной; ведь почти все, что в ней было, он пересмотрел и растряс, но ничего не предложил взамен.

– А если я не справлюсь? – спросила она. Уже ничего не стесняясь и почти шмыгая носом.

– Не справишься с чем? – В его глазах качнулись грустные блики, как в трамвайных окнах облачным днем.

– С фотками, с работой… С жизнью.

– Так никто с ней не справляется, – ответил он, продолжая улыбаться, – несет она и несет, а мы выруливаем, как получится. Ты уже смогла так много, я удивлен. Ты талантливая ученица и очень быстро растешь. У тебя большое будущее в фотографии. Думаю, больше моего собственного…

Наташа стояла, обнимая ладонями картонный кофейный стаканчик. Ей казалось – ледяной ветер срывает, закручивает и уносит реальность, как старые афиши, оставляя ее одну в черной холодной пустыне, даже без звезд.

Вот сейчас, именно сейчас, поняла Наташа, ей нужна, крайне необходима, жизненно та сила, о которой говорила мама, которую мама воспитывала в ней кислым яблоком вместо леденца, которую выпестовала настойчивостью и завышенными требованиями, – сила ростка, пробивающего асфальт, желание выживать, несмотря ни на что, умение оставаться позитивной, даже если получается не так, как хочешь.

Умение не сдаваться, когда все пропало.

Спасибо, мамочка.

Вечером, уложив Алёшу, Наташа открыла ноутбук. На «Яндекс. Диске» обнаружилось много давних бэкапов и один относительно свежий – исходники с фотосессии бабушки с тазиком.

На заре обучения Наташа прилежно бэкапила все, следуя совету Елизара, и сейчас до скрежета зубов жаль было, что потом она стала относиться к этой рекомендации более легкомысленно…

Сон не шел.

Туся. Этим ласковым и необычным производным от имени Наташу не называл никто. Туся.

Изображение на мониторе зарябило, расплылось.

«Общение с тобой доставляет мне огромное удовольствие, но…»

И, чтобы забыть о том, что произошло, чтобы не думать, не вспоминать, не расстраиваться, не загадывать, Наташа принялась обрабатывать странные, страшные, почти фантасмагорические фотографии сумасшедшей старухи.

Эпилог

До городского кладбища можно было дойти с коляской примерно за час.

Уже полгода Наташа жила в квартире отца, но еще ни разу не отважилась навестить мать. Ей казалось, среди могил неуместна коляска, будто бы демонстрировать продолжающуюся жизнь перед мертвыми невежливо или вроде того, хотя жители окрестных районов так привыкли к кладбищу, что гуляли по нему, как по парку, или срезали через него путь к автобусной остановке. Ранним осенним утром после чашечки ароматного кофе, всем телом ощущая бодрость, кайфуя от своего здоровья и сил, поучительно лишний раз вспомнить о бренности существования во плоти.

Наташа несколько раз проходила половину пути или чуть больше, но потом возвращалась. Каждый раз ее побуждало повернуть назад ощущение нечистоты собственных мыслей. Во что бы то ни стало она хотела преодолеть расстояние до кладбища, думая о матери только хорошее, храня к ней легкость в сердце и улыбку в душе.

Она старалась смотреть на вращающееся колесо коляски, иногда это помогало придать мыслям нужный окрас.

День – ясный, сухой – выдался из тех, в какие особенно хочется жить и накатывает трогательное сочувствие к мертвым, что они уже не видят всего этого. Солнечный свет играл на спицах колеса, свиваясь в невесомую золотую пряжу, несуществующую, зыбкую, как воспоминание…

Мать брала Наташу с собой в лес, сажала в развилку корявой сосны и кормила с ладони теплой земляникой, нежной, как свет между деревьями. Наташе было три, и она полнилась любовью, как полнился ею лес с его цветами, грибами, мхом, птицами. Наташа купалась в счастье. Наташа сама была счастьем. Она видела. Так, как мама смотрела на нее, можно смотреть только на счастье. У мамы были самые мягкие руки, когда она сажала Наташу на дерево, мама улыбалась светло и ярко, выпавшие из-под панамы мамины волосы сверкали.

На памятнике немного вырос мох. Никому не было до него дела, и мох чувствовал себя в своем праве. Памятник был старый, его ставили еще бабушке. Мама хотела лежать со своей мамой, и урну, как она и просила, прикопали сбоку, под плиту.

Живая мама в воспоминаниях Наташи сменилась грустной картинкой заброшенной могилки.

Убедившись, что Алёша спит, Наташа поставила коляску на тормоз и принялась разгребать сухие листья вокруг памятника общественными граблями, стоявшими неподалеку у оградки. Эта монотонная работа приглушила мысли. Тишина на кладбище какая-то особенная, поневоле чувствуешь трепет. И не хочется говорить. И не приходят на память мирские дела и пустяки.

Венки рябин с оранжевой листвой обвили небо над Наташей, будто фоторамка.

В кармане завибрировал телефон.

Неизвестный номер. Спамеры, конечно. Кому Наташа еще нужна? Ни такта, ни совести. Никаких границ. Врываются со своими косметологиями-стоматологиями