Тайна поместья Уиверн - Джозеф Шеридан Ле Фаню

с того дня, когда в последний раз взглянул на неживое лицо брата, ведь Элли не принимала его. Он поднимался по лестнице, держась за перила, а Милдред, как тень, скользила впереди. Служанка постучалась в дверь. Это была не та комната, которую они занимали и в которой умер Чарльз, но соседняя, поспешно приведенная в порядок, с тем добротным комфортом, который могли создать старомодные люди: без особых изысков, но обустроенная.

Открыв дверь, Милдред сказала:

— Мастер Гарри приехал повидать вас, мадам.

Гарри вошел. На маленьком столике у кровати горели свечи, хотя ставни были еще открыты; тусклый свет сумерек, смешиваясь со светом свечей, создавал фиолетовый ореол. Элис в халате сидела в большом кресле у огня, она была бледной и казалась очень больной. Она не заговорила, но протянула руку.

— Приехал навестить тебя, Элли. Беспокойный мир… Но ты должна поднять голову, ты знаешь это. Проблемы — это всего лишь испытания, они не могут длиться вечно, поэтому перестань тревожиться так сильно или сведешь себя в могилу. — С этим утешением он пожал ей руку.

— Я бы приняла тебя, Гарри, когда ты приезжал раньше, это было очень мило с твоей стороны, но не могла. Сейчас мне лучше, слава богу. Я все еще не могу поверить… — Ее глаза наполнились слезами.

— Ну-ну-ну, какой смысл плакать? Слезы его не вернут, ты же знаешь. Ну-ну. Я хотел кое-что сказать тебе о той женщине в тюрьме… Ты должна все узнать. Он должен был рассказать тебе об этом, чтобы ты не попала в неловкое положение.

Элис еще больше побледнела при его словах.

— Скажи им побыть там, — сказал он тише, указывая пальцем через плечо на нишу в дальнем конце комнаты, где стоял столик с рукоделием.

По приказу Элис старая Дульчибелла и Лилли Доггер удалились в «альков», как называла его Милдред.

— По поводу той женщины, — продолжил Гарри шепотом, — Берты… Той женщины, как ты помнишь, что сидит в тюрьме Хатертона. Не нужно привлекать ее к суду. Чарльз ни за что не позволил бы этого.

— Да, так он и сказал. И я этого не хочу, — кивнула Элис.

— Нет, конечно же, он этого не хотел, и мы должны убедиться, чтобы его желание исполнилось теперь, когда его нет, бедняги, — продолжил Гарри. — Ты что-то знаешь о ней? — понизил он голос.

— Ох нет, Гарри, не надо, пожалуйста, — умоляюще попросила она.

— Ну тебе не придется вставать за свидетельскую трибуну, чтобы ее повесили.

— Ох, дорогой Гарри, нет… Я и не думала об этом.

— Никому не придется, к счастью. Сегодня я виделся с Родни и говорил с ним. Обязательств никаких нет, он всего лишь собрал информацию, и я сказал, что ты не будешь предъявлять иск, как и я, конечно. Корона не начнет дела, и все быстро и тихо закончится. Это для тебя лучше всего, как я сказал ему, потому что ты слишком слаба, чтобы сражаться в суде с адвокатами и им подобными. Тебе это не на пользу, ты сама понимаешь. Я тут кое-что набросал и сказал ему, что ты это точно подпишешь… Тут про то, что ты не намереваешься предъявлять иск этой женщине и продолжать дело. — Он вложил бумагу ей в руку.

— Я уверена, что так будет правильно, этого я и хотела. Спасибо, Гарри, ты очень добр.

— Принеси чернила и перо, — громко сказал Гарри Дульчибелле.

— Они внизу, — ответила она. — Я сейчас.

Дульчибелла ушла. Гарри осмотрел шкафы и каминную полку.

— Вот ведь чернила, кажется, — сказал он; перо тоже нашлось. — Думаю, они не высохли… Попробуй, Элли.

Бумага была подписана, и Гарри решил раскрыть глаза овдовевшей невестке.

— Вечером я увижусь с Родни и покажу ему твою подпись, чтобы он не докучал тебе по этому поводу. Ты знаешь об этой женщине? — почти прошептал он. — Или нет?

Губы Элис двигались, но он не слышал слов.

— Когда-то она была красивой женщиной, ты не поверишь, Элли, дьявольски красивой, могу признаться. Сама она говорит, и это более чем вероятно, что была с Чарльзом перед тобой: «Кто первым пришел, тот первый и занял». И она говорит о законе и всем таком. Она говорит… Ну, теперь уже не важно, что… Ну, что она была его женой.

— Боже! Это ложь, — прошептала Элис белыми губами.

— Может, ложь, а может, нет, — ответил Гарри. — Теперь это не имеет значения, и мы больше об этом не услышим: мертвецы не обманывают. Спокойной ночи, Элис, да благослови тебя Бог. Позаботься о себе и не плачь так сильно. Я приеду, как только смогу, и помни, я сделаю для тебя что угодно.

Но после его ужасных слов она не слышала ни звука.

Гарри взял ее ледяную руку, посмотрел в затуманенные глаза, кивнул и позвал девочку.

— Я ухожу, дитя, позаботься о своей госпоже.

По совпадению или по ассоциации, связанной с Гарри Фэрфилдом, голова Милдред Таили полнилась мыслями о Голландке, когда в кухню вошла Дульчибелла.

— Питер, ты брал чернила, когда взвешивал сегодня овес, — сказала она, и Питер отправился на поиски.

— Когда вы вошли, миссис Крейн, я как раз говорила Питеру, что надеюсь увидеть эту чертовку на положенном ей месте. Я бы пошла в Хатертон, чтобы посмотреть, как ее вздернут.

— Боже, миссис Таили, как вы можете?

— Ну теперь, когда мастер Чарльз в земле, мне ее ни капли не жалко. Почему бы миссис Фэрфилд не заставить обидчицу заплатить за все? Она вправе… «Терпи, пока ты наковальня, бей, когда станешь молотом»[10]. Да если б я была на месте миссис Фэрфилд, я, наверное, сожгла бы эту ведьму на костре.

— Думаю, она поступит так, как хотел бы того бедный мастер Чарльз. Я ничего не знаю об этой женщине, миссис Таили, кроме того, что, как говорят, она не в ладах с головой. Не думаю, что миссис Фэрфилд пренебрежет последним желанием супруга и накажет напавшую на нее женщину, — это было бы кощунство. Как говорится, не сжигай дом, чтобы избавиться от мыши, — сказала Дульчибелла.

Тут в кухне появился Гарри Фэрфилд, прокручивая в голове невысказанные мысли. При его появлении разговор затих. Дульчибелла сделала реверанс и вышла.

Гарри обратился к Питеру, который вернулся с баночкой чернил:

— Иди и подготовь мою лошадь, я сейчас выйду.

Питер поспешно удалился.

— Ну, Милдред, — сказал Гарри, мрачно косясь на нее, — скорбь приходит незваной.

— Да, конечно, ее сердце разбито, бедняжка.

— Оно не разбито, гарантирую, — ответил он. — Говорят, скорбь по мужу, словно боль в локте, острая, но короткая.

— Все из-за этого уродливого голландского