Тайна поместья Уиверн - Джозеф Шеридан Ле Фаню

нет и нет, я не хочу быть сквайром Уиверна — это тот случай, когда саночки возишь, но не катаешься. Всегда что-то не так: один милостыню просит, второй грабит… и десять проклятий на одно благословение. Не хочу, чтобы про меня говорили, как про некоторых, что, мол, Гарри свинья и добра от него не дождешься, пока не помрет.

— Но многим нравится такая жизнь, — сказала Милдред, проницательно глядя на него.

— Когда все ясно и понятно, почему нет. Но я не люблю долги и хлопоты, я видел, как старик волновался: готов был утопиться в пруду по какому-то пустяку. По мне что-то делать — покупать или продавать, и, сама знаешь, по капельке — море, по былинке — стог.

Милдред молчала.

— Говорят — что я могу поделать? — та, кого вы называете Голландкой, может доказать свой брак с бедным Чарли. Но ты не болтай, и я тоже не буду. В браке не было детей — ни цыпленка, ни ребенка, — так что тут она бессильна. Было бы жаль, если б сын моего брата потерял то, что его по праву, и ты можешь сказать Элис, что я рад, что это мальчик. Я не причиню ей проблем, но, напротив, помогу чем смогу, истинная правда.

— Ну-ну, это странно! Никогда не слышала от вас подобных речей.

В тоне Милдред сквозило циничное недоверие.

— Послушай… мы же здесь одни? — спросил Гарри, оглядываясь.

— Можно и так сказать, — недовольно ответила служанка.

— Я кое-что скажу тебе, старая Таили, только вот говорят, что старость не в радость. Ты еще крепка? Не разболтаешь, если я расскажу тебе это?

— Нет, сэр.

— Ведь обычно как бывает, одна собака гавкнет — вся стая залает, — добавил он.

— Вы хорошо меня знаете, мастер Гарри. Я всегда держала язык за зубами, когда требовалось.

— Вот почему я хочу поговорить с тобой, — кивнул Гарри. — И никто не должен этого узнать, помни. А если об этом станет известно, я буду знать, кого винить.

— Я ничего никому не скажу, — заверила Милдред.

— Говорят, один бес другого колотит, и если юный сквайр, кому пока несколько дней от роду, наступит в грязь, я тоже туда попаду, — продолжил Гарри. — Если у него в шляпе будет дыра, то у меня она будет в ботинке. Сделка невыгодна, если оба проигрывают.

— Я ничего не понимаю, сэр. Не знаю, к чему вы ведете, но думаю, что вы не дурак и никогда им не были. И я слышала, дураком притворяться — много хитрости надо, — подпустила шпильку миссис Таили.

Гарри, казалось, немного обиделся. Но он быстро взял себя в руки и, сурово посмотрев ей в лицо, сказал:

— Да, я хитрый — надеюсь на это. Ты и сама такая, старая Милдред. Тебя дурой не назовешь, насколько я знаю.

— Ну, может, хваткая, а не хитрая. Я долго жила и многое видала, но мое сердце никогда не стремилось к нечистым деньгам. Тысяча фунтов или трухлявый пень — все одно в Судный день, как у нас говорят.

— Да, — засмеялся он. — Но до Судного дня еще далеко, а деньги значат намного больше, чем письмо лорда по какому-то поводу. Не буду отрицать, я был бы не прочь получить Уиверн, если б мне дали свободу действий. Но я хорошо все обдумал, и поместье мне не нужно, нет.

— Вы первый Фэрфилд, от которого я слышу, что Уиверн ему не подходит, — сказала Милдред.

— В кувшине пиво? — спросил Гарри, кивая на коричневый кувшин на столе.

— Да, сэр. Хотите выпить?

— Да, если не выдохлось.

— Только принесла, когда вы вошли, сэр. Сейчас дам стакан.

— Не нужно, такой брехучий пес, как я, может пить хоть из колодезного ковша.

Он схватил кувшин и осушил в несколько глотков, как делал его предок и тезка после изнурительной езды на лошади из Вустера двести лет назад.

— Ты озадачена, старушка, и не знаешь, шучу я или говорю серьезно. Так вот, хорошие или плохие, но жены должны быть у всех — ты это знаешь, и ты еще никогда не слышала о Фэрфилде, которому бы повезло с женой. Я с детства знаю тебя, Милдред, ты хоть немного сварливая, но верная, и я могу рассказать тебе то, что не рассказал бы никому — ни папаше, ни ветру в поле, — я бы сжег на себе рубаху, если б кто-то узнал это. Ты никому не расскажешь? Поклянись, если надеешься спастись в Судный день.

— Я умею держать язык за зубами, в этом я хороша, — повторила Милдред.

— Ну, скажу одно: некоторые успокоились бы, зная, что я стану сквайром Уиверна. Но я лучше буду Гарри Фэрфилдом на ярмарке, чем архиепископом в аду. Лучше идти своей дорогой и есть то, что найдешь, чем оказаться в куче золота со сломанной спиной. При ином раскладе я бы не обрадовался юному джентльмену наверху, как пастырь не рад яркому Сретению. Но он для меня лучше горшочка с золотом, и я пью за здоровье маленького мужчины и желаю, чтобы у Элис было детишек как можно больше, это истинная правда.

— Ну я верю вам, мастер Гарри, — сказала Милдред. — И я рада этому, — добавила она после паузы. — Очень рада. В семье было слишком много вражды, пора установиться миру и братству, Бог свидетель, и… я рада, что вы так говорите, сэр. — Она протянула ему темную мозолистую ладонь, Гарри взял ее и рассмеялся.

— Каждый человек знает, в чем его проблема, — сказал он. — А проблема у всех одна — злобный мир, старушка, со всеми его недостатками, с опасностями там, где не ожидаешь. Но ничто не длится вечно. Перед нами длинная дорога без возврата, но репей будет цепляться за тебя не всегда.

— Да-да, мастер Гарри, как говорят старики: «Каким бы длинным ни был день, вечерня все равно наступит».

— Но как она? — снова спросил Гарри.

— Очень плохо, — ответила Милдред.

— Кто так сказал?

— Доктор. Боюсь, он не дает шансов бедняжке.

— А это хороший доктор?

— Доктор Уиллетт из Уайкфорда. Люди здесь прекрасного мнения о нем. Не знаю, но, кажется, он очень хорошо к ней относится, по-доброму, и за ребеночком присматривает.

— Что же, я рад. Я бы сам заплатил, чтобы о них позаботились. А что он говорит о мальчике?

— Все хорошо, но вы же знаете: прошло всего несколько дней и еще рано судить.

— Элис может принять меня на несколько минут?

— Ха! Как это пришло вам в голову? В комнате темно, она не говорит громче шепота и не больше пяти слов за