Сад в Суффолке - Кейт Сойер

– Почему ты так поступила, Эми?

Она мотает головой. Зажмуривается.

– Я ведь тоже потерял ребенка, Эмма. Это был и мой ребенок.

В носу начинает щипать, и он понимает, что сейчас снова заплачет.

Он представлял этот разговор сотни, нет, тысячи раз, и в своем воображении ни разу не плакал. Сколько бы времени ни прошло, понимает он теперь, ужасно наивно было допустить хоть на секунду, что обойдется без слез.

– Мой сын. – Он утирает нос. – Это был и мой сын.

Он шумно вздыхает, пытаясь взять себя в руки. Утирает лицо рукавом.

Эмма отводит взгляд, смотрит на его спящего сына, свернувшегося у нее на руках.

– Мне тоже было больно.

– Знаю.

Ее голос звучит так тихо, что он сомневается, не послышалось ли ему. Но тут она едва заметно кивает.

– Ты была мне нужна, Эми. Мне тогда казалось, что ты тоже умерла.

Она поднимает голову – в ее глазах стоят слезы.

– Почему ты так поступила?

Она наклоняет голову, и по ее щеке скатывается слезинка, оставляя мокрую дорожку, поблескивающую в свете гирлянды.

– Мне кажется, если бы я этого не сделала, мы оба остались бы несчастны до конца жизни.

У него вырывается всхлип.

Какого ответа он ожидал?

Точно не этого.

– А теперь ты счастлив. Мне так кажется.

Она берет его за руку. Переплетает свои длинные пальцы с его, и Майкла накрывает волна облегчения. Он зажмуривается, впитывая тепло ее ладони.

Над ними шелестят ивовые листья.

Всякий раз, когда он слышит этот звук, на веранде ли паба или в парке на прогулке с детьми, он возвращается сюда, под это дерево.

Ему девятнадцать, он пьян и сыт, весел и влюблен. Влюблен во всю эту семью. В оливки с хлебными палочками перед обедом, в вино на столе. В разговоры о книгах, политике и поп-звездах, в перепалки, слезы и смех. Господи, этот смех. Все его воспоминания, где он рыдает от смеха, связаны с Фиби.

Фиби.

На него накатывает жаркая волна стыда от осознания, что они все еще держатся за руку с Эммой.

Эмма. Женщина, разбившая ему сердце.

То самое сердце, осколки которого Фиби собирала по всем углам, чтобы склеить обратно.

Он сжимает ладонь Эммы – запястье к запястью, пульс к пульсу, – а потом отпускает. Эмма вздыхает и качает головой, смеется, фыркая носом.

– Ох, Майк.

Дом взрывается торжествующим ревом, и они одновременно поворачивают головы. Голоса перебивают друг друга: шампанского! бокалы! тост!

На пороге оранжереи появляется всклокоченная Фиби.

– Майк! Рози тоже выходит замуж! Даниял сделал предложение! Классно, да?

– Ты же говорила, что институт брака устарел, – кричит он из глубины сада срывающимся голосом.

– Конечно, устарел. Херня это все. Но она выглядит такой счастливой! К тому же даже я считаю, что предложение руки и сердца – это романтично. Согласен?

– Согласен, – говорит он. – Конечно, согласен.

30

Майкл свернул на Пятую авеню, натянул пониже шапку и зарылся носом в шарф. Было холодно. Холодно по-нью-йоркски. Солнце, ясное голубое небо – и промозглый, пронизывающий до костей ветер.

Ветер щипал его за кончики ушей, заставлял прятать кулаки поглубже в карманы пальто. Надо будет купить шапку с ушами. Красную, как у Холдена Колфилда.

Он дошел до перекрестка и остановился на светофоре; мимо проносились машины.

Краем глаза заметил движение слева: за ним наблюдали. Две молоденькие девушки, цепляясь друг за друга, таращились на него во все глаза.

Он чуть не застонал, но быстро взял себя в руки, натянул поверх страдальческой гримасы широкую улыбку и кивнул.

– Веселого Хэллоуина, дамы, – сказал он и для верности подмигнул.

Прежде Майкл считал выражение «до дрожи в коленях» преувеличением. Но за последние несколько лет ему каждый день приходилось убеждаться в точности этой формулировки. Девушки ахнули и буквально вплавились друг в друга, как дрожащее двухголовое существо в пуховике.

– И вам! Мы ваши фанатки!

Он вежливо кивнул, снова улыбнулся и зашагал через дорогу. За спиной возбужденно захихикали.

На тротуарах было людно. Пришлось умерить шаг, чтобы ни в кого не врезаться; в привычный поток туристов и местных вливались толпы тех, кто добирался до острова по мосту и тоннелю. Люди шли на поклон богам потребления и тыквенного латте. Едва на Манхэттен опустятся сумерки, они достанут из пакетов свои дьявольские рожки, зеленые парики и остроконечные шляпы и присоединятся к уличным гуляниям.

Он и сам был здесь чужаком. Приехал в город всего на день, а уже завтра придется вернуться к идиотам, которые и за пределами съемочной площадки продолжают отыгрывать моральных уродов, чтобы как следует вжиться в роль.

Одним из немногих преимуществ этого адского проекта была близость к Нью-Йорку.

Таково было удивительное свойство его странного образа жизни: даже худшие из ролей, когда он чувствовал себя безвольной марионеткой, которой тычут в лицо камеру, сопровождались исключительными привилегиями. В этот раз, помимо баснословного гонорара, его отдушиной стал понимающий завпост и удобный доступ к скорому поезду до Нью-Йорка. Поезду, который увез его прочь от нытиков и див, промчал сквозь утопающий в желтой листве северный Нью-Йорк и доставил в самое сердце города – Центральный вокзал с его арочными окнами, из которых лился солнечный свет, и золотыми созвездиями на высоком бирюзовом своде.

С тех пор как Фиби перебралась в Нью-Йорк, они взяли за обыкновение встречаться на вокзале. Чтобы Фиби не приходилось подбирать Майкла в аэропорту, а Майклу – трезвонить в домофон и подниматься пешком на четвертый этаж, они выбирали удобный день и время и встречались где-нибудь в закоулках вокзала. Это был один из их маленьких обрядов. Покупать друг другу плетенки с корицей в «Фитцбиллиз» после очередного неудачного романа. Ходить друг к другу на премьеры и всегда брать билет в первый ряд. Когда Фиби ушла в журналистику, вместо этой традиции Майкл придумал новую: теперь он читал все ее колонки и отписывался о своих впечатлениях.

Если рассказать ей на Центральном вокзале, рассудил он, эффект будет еще сильнее. Так оно и случилось. Правда, эффект оказался не таким, какого он ждал.

Они условились на семь.

Поезд прибывал в шесть тридцать пять, и он планировал скрасить ожидание бокалом шампанского с устрицами.

Поезд приехал по расписанию, и все шло по плану, не считая минутной задержки в шепчущей галерее, где он встрял в пробку из-за зевак: очередной оригинал, наверное, двадцатый за день, решил сделать предложение руки