Сад в Суффолке - Кейт Сойер

– Я думала, что это невозможно – увидеть их с Кларой и полюбить. Думала: что я за человек такой. Что я за тетя, если готова ненавидеть младенца, ненавидеть трехлетнего ребенка.

Майкл шумно выдыхает – медленно, как сдувшаяся шина, из которой выходит воздух. Не поднимая глаз, Эмма продолжает разглядывать спящего младенца, но замечает, что Майкл снова откинулся на спинку кресла.

– Зря я приехала.

Он вдруг касается ее щеки. Ладонь у него холодная. Эмма зажмуривается, закусывает губу.

– Не надо.

Она не открывает глаз. Аромат духов Фиби – тот же, что на младенце, – становится сильнее. Наверное, это от него.

– Эми.

Она открывает глаза, но продолжает сидеть неподвижно, подобравшись, как сжатая пружина.

– Майкл.

– Когда я тебя увидел сегодня, под этим деревом…

– Майкл.

– Весь день. Всё, что я…

– Хватит.

Она берет его за запястье и отводит ладонь от своего лица.

Майкл кладет руку на колено, смотрит на нее так, словно это отдельное существо, которое действует без его ведома. Хмурится, как будто недоволен ее поведением.

– Извини, – говорит он так тихо, что его почти не слышно за шелестом листвы, ровным сопением младенца и звуками праздника, долетающими из дома.

Он поднимает глаза. Сейчас заплачет, думает Эмма. Ей знакомо это сосредоточенное выражение, она годами наблюдала его в действии. Это одна из его фишек, одна из причин, почему столько людей считает его гениальным актером: он из той редкой породы мужчин, которые не боятся проявлять эмоции.

И действительно: одинокая слезинка прочерчивает дорожку вдоль носа.

Он прячет лицо в сгибе локтя. Судорожно вздыхает. Опускает руку.

– Это был и мой ребенок, Эмма.

28

Эмма ухватилась за фонарный столб и подтянула пятку к ягодицам, растягивая мышцы бедра. Посмотрела на океан, втянула носом воздух и продолжила разминаться.

Переехать к океану было правильным решением.

Мама так и сказала, когда прилетала погостить.

– Я всегда думала, что после Лондона буду жить на побережье. – Они стояли на балконе и любовались закатом. – Но не успела я и глазом моргнуть, как ваш отец изолировал меня на суше.

С приезда матери такими были все их разговоры. С оттенком меланхолии, но исключительно на безопасные темы. Они не обсуждали политику и ее работу. Не упоминали имен Фиби и Майкла. Само собой, беременность, младенцы и смерть тоже были под запретом.

– Лиззи тоже любила море. Вечно затаскивала меня в воду, даже на Балтийском побережье. Иногда даже голышом купались, можешь себе представить?

Только после ее отъезда, когда в доме снова стало тихо и пусто, Эмма осознала, что большую часть времени говорила мама. Впрочем, сама Эмма тоже иногда открывала рот – по сравнению с мартом это был прогресс.

Заходящее солнце начало окрашивать небо в коралловый, когда она начала пробежку.

К вечеру воздух достаточно посвежел, чтобы выйти на тренировку, и на дорожке вдоль набережной было довольно оживленно, так что Эмма свернула за парковочные столбики, спустилась по песку к самой воде, где было потверже, и снова побежала на север.

Двигаться было здорово.

Запрет тренировок стал для нее особенно жестоким ударом. Спорт, и в частности бег, всегда помогал ей разгладить складочки жизненных трудностей; лишившись этой отдушины, она начала костенеть, складываться внутрь себя, обрастать панцирем.

Но теперь соленый морской воздух наполнял ее легкие, мышцы ног горели огнем, а мысли приходили и уходили, как волны, накатывающие на песок и отступающие назад в океан. Она ускорилась, стремясь обогнать саму себя. От разогретых мышц, напряжения на грани боли хотелось закричать, впуская в себя радость.

Радость.

Чувство, которого она не испытывала уже много месяцев.

Мама была с ней на приеме, когда врач предупредил, что физическая активность может губительно сказаться на ее здоровье. Мама отнеслась к этим словам со всей серьезностью; отныне любая активность, кроме неспешных прогулок по ровной поверхности, была под запретом. Эмма тогда еще слегка напоминала зомби, а послеоперационные боли бывали такими сильными, что мама стелила ей на диване в гостиной, чтобы избавить от необходимости подниматься на второй этаж.

Эмма не представляла, как пережила бы эти первые недели без нее.

Она позвонила маме из больницы.

Теперь, оглядываясь назад, она понимала, что именно этот поступок стал решающим.

Она легко могла позвонить Майклу. Наверное, большинство женщин в ее положении позвонили бы мужу. Большинство женщин позвонили бы мужу еще в тот момент, когда очнулись среди ночи в поту от жгучей боли в животе, когда почувствовали мокрые насквозь простыни и бешено колотящееся сердце, стук которого отзывался в пульсирующих висках. Но она не стала звонить мужу. Она вызвала частную медицинскую службу, а потом, в больнице, когда ей сказали, что плод придется извлечь, и спросили, не хочет ли она с кем-нибудь связаться, позвонила маме.

Единственному человеку на земле, которого ей хотелось видеть рядом.

Дыхание сбилось. Она взяла слишком высокий темп, замахнулась на слишком большое расстояние. Она остановилась, наклонилась вперед, уперев руки в колени и продолжая смотреть перед собой, и начала наполнять легкие кислородом, наслаждаясь шумом крови в ушах.

Он был крошечный. Ее сын.

Когда ей позволили взять его на руки, он уже был холодный и посиневший. Но она была благодарна персоналу за то, что ей разрешили его подержать.

Все было как во сне. Уже потом она сообразила, что ее накачали успокоительным. Успокоительным и той штукой, которая вырубила ее перед операцией.

Все были к ней очень добры.

Его обмыли, одели, повязали на голову маленький чепчик. Она прижала к груди желтое одеяльце, и ласковая медсестра сделала несколько фото на телефон, и в ее замутненном сознании сформировалась неожиданно ясная мысль: самое страшное позади. Больнее, чем сейчас, уже не будет.

А когда она очнулась в следующий раз, мама сидела рядом и держала ее за руку.

Желтое одеяльце ей разрешили оставить.

Всю неделю, что она провела в палате, оно лежало сложенное на столе у окна, рядом с грудой лекарств, некоторые из которых она до сих пор принимала два раза в день.

Когда они вернулись домой, Эмма зарылась в одеяльце лицом и вдохнула его запах. Но только один раз. Потом она отдала его маме и попросила надежно спрятать. Туда, где она никогда его не найдет.

Мама обнимала ее, когда врач сказал, что выбора нет и придется провести экстренную гистероэктомию.

Мама позвонила Майклу.

Он был на съемках в Румынии.

Мама сказала, что они – неслыханное дело – скорректировали расписание, перенесли съемки