Сад в Суффолке - Кейт Сойер

class="p1">Привычный гул оборудования и разговоры сменились жутковатым безмолвием, в котором оглушительно громко звучал электронный писк кардиорегистратора у одной из немногих занятых коек.

Рози выполняла указания.

Обработала койки. Проверила оборудование, запасы медикаментов на постах.

На сестринском посту трое людей в серой медицинской форме сгрудились вокруг телевизора.

Рози украдкой вытащила из кармана телефон. Сообщение висело в неотправленных. Ее мутило от беспокойства. Она знала, что семья в безопасности. Знала, что отец ходит на работу пешком, и в кои-то веки порадовалась, что Эмма ездит на машине, которую оставляет на уродливой подземной стоянке в Канэри-Уорф. Она прекрасно знала, что Фиби и Майкл уже в Суффолке, у Мэри, а тетя Яс живет на другом берегу реки и в центр не поедет ни за какие коврижки, тем более на общественном транспорте. Но ей хотелось убедиться, услышать, что с ними все хорошо, дать знать, что с ней тоже все в порядке. Папа, наверное, волнуется, хотя это не ее линия метро. Но в углу экрана вместо палочек только надпись «Нет сигнала».

Она спрятала телефон в карман, с щелчком натянула латексные перчатки. Закрыла глаза на секунду, прислушиваясь к ощущениям: к зудящей коже на запястьях, к стуку сердца в груди, к жгучему волнению в животе, – а потом первая каталка с грохотом врезалась в распашные двери, и Рози открыла глаза.

В происходящем был ритм. Цикличность. Как в танце.

Она делала то, что ей велели.

– Качаем.

– Санируем.

– Интубируем.

– Промываем.

– Время смерти?

Ее руки были испачканы в крови – темно-красные пятна на голубом латексе.

Она поменяла перчатки.

Считала, пока качала воздух. Сделала непрямой массаж сердца. Наложила жгут.

Успокоила пациента.

Бумага, которую она расстилала на койках, была покрыта сажей, черной копотью и пылью, а когда врач констатировал время смерти и она опустила глаза, то увидела, что ее штаны и обувь пропитаны кровью.

Она замерла. Звуки больницы волной хлынули в уши.

«Не подведи меня».

На долю секунды ей показалось, что она сейчас потеряет сознание; мысли стали далекими, словно отделились от тела.

А потом кто-то произнес ее имя, и она снова оказалась в отделении неотложной помощи, где продолжила выполнять указания, делать то, что ей говорят, и помогать по мере своих сил.

27

Взяв на руки младенца, Эмма немедленно чувствует, как меняется ее поза. Она не ожидала, что ребенок такой легкий и такой теплый. Он роняет голову ей на плечо. Как странно: он достаточно спокоен, чтобы спать, и одновременно весь подобрался, как сжатый кулачок.

Она оглядывается на оранжерею, убеждаясь, что они одни, а потом осторожно прижимается щекой к его макушке. Волосы у него мягкие, как большие пуховки из маминых банок с пахучим тальком. В детстве они с Фиби пользовались ими тайком: одна стояла на стреме, пока вторая щедро посыпала руки и ноги ароматизированной белой пудрой. Она принюхивается. От ребенка пахнет стиральным порошком, и молоком, и всем мягким, теплым и хорошим, что только есть на свете. И совсем чуть-чуть дрожжами, как от теплого хлеба. Да, он пахнет как свежая, еще горячая буханка хлеба, на которой за секунду тает твердое масло только из холодильника. А еще Фиби – он пахнет Фиби, ее духами в красном флаконе с черным колпачком.

Сердце колотится так, будто она со всех ног бежит вдоль берега.

Вынести это невозможно; его запах атакует все чувства. Остается только…

Эмма крепко зажмуривается и дышит ртом, чтобы прервать поток мыслей.

Она опускается в драное кресло, осторожно укладывает младенца на сгиб локтя, чтобы получше рассмотреть. Крошечная грудная клетка расширяется и сокращается в такт дыханию. Его лицо подергивается, он складывает губы трубочкой и начинает причмокивать. То ли ищет молоко, то ли видит его во сне.

Эмма вглядывается в его лицо и узнает черты, которые видит в зеркале каждый день. Само собой, дети Фиби похожи не только на мать, но и на тетю. По Кларе это еще заметнее, потому что она старше и ее лицо уже сформировалось, но даже в этом свеженьком, только из печи младенце просматриваются черты Фиби и Майкла.

Перед глазами плывет. Эмма задирает голову, стараясь загнать назад подступившие слезы. Лампочки расплываются в пятна, напоминающие звезды.

Все это время она думала, что тоска притупилась. Что все свои слезы она уже выплакала. Четыре года – немалый срок.

– Эми?

Майкл стоит рядом. Их взгляды встречаются, и Эмма чувствует, как по щеке ползет предательская слеза. Она смахивает ее ладонью.

– Он просто чудо, Майкл.

– Спит?

Она кивает, отрывает от груди спящего ребенка, чтобы показать Майклу его безмятежное личико. Потом снова прижимает к себе, откидывается на спинку кресла. Закрывает глаза, прислушивается к собственному дыханию, к дыханию ребенка на груди.

Над головой шуршат листья, словно кто-то комкает газету, чтобы развести огонь, а потом ее ушей достигает скрип: Майкл садится рядом. Даже с закрытыми глазами звук ни с чем не спутаешь: это одно из плетеных кресел, которые обычно стоят в оранжерее. Она представляет, как Майкл опускается в кресло с этим своим раздражающим пустым выражением – ни дать ни взять свидетель страшной аварии. Открывает глаза, смотрит на Майкла – угадала. Столько воды утекло, но она все еще хорошо его знает.

Ей так больно от этого осознания, что она смеется. Смех рождается где-то в животе, сотрясает грудную клетку, вырывается из ноздрей маленькими клубами воздуха, льется из горла тихим шелестом.

Он поднимает на нее глаза с почти обиженным выражением.

– Ты просто уникум.

Она думала, что испытывать к этому мужчине бóльшую неприязнь невозможно, но Майкл себе не изменяет: он никогда не перестает ее удивлять. В одну секунду в ней снова вспыхивает ярость, и все ее долгие пробежки, все те часы, что она просидела в позе лотоса на коврике для йоги, все, что она писала в дневнике, оказывается напрасным, потому что, не будь ее руки заняты младенцем, она бы сейчас вскочила и – что? Задушила бы Майкла? Нет, это перебор. Плеснула бы вина ему в лицо? Возможно.

– Пожалуйста, уйди. Я обещала маме: никаких скандалов.

Эмма старается говорить спокойно. И все равно слова звучат так, словно она цедит их сквозь зубы. Тогда она открывает рот пошире, растягивая мышцы челюсти, как змея, готовая проглотить яйцо. От этого движения напряжение уходит не только из челюсти, и тогда Эмма поворачивается к Майклу и смотрит на него так мягко, как только способна.

Майкл отводит глаза; проследив за направлением его взгляда,