И снова в бой! - Владимир Николаевич Макарычев

это время начался приём, и мой сослуживец, который был первым в очереди, чтобы не рисковать остаться без обеда, юркнул в кабинет. Процесс исследования состояния его зрения занял всего пару минут. Все, кто находился в помещении, дружно предложили раненому пройти к врачу. Но он, недавно так нервно боровшийся за это право, как настоящий военный, с учётом субординации стал уважительно предлагать мне зайти в кабинет. Я отказывался. Он настаивал. Контрактник уступил только тогда, когда я под всеобщее одобрение пообещал, что пойду сразу за ним.

Проводив взглядом прихрамывающего военного, я, как и обещал, зашёл к врачу. После процедуры обследования состояния зрения я вышел в «предбанник» и сердечно поблагодарил всех ребят-срочников и пожелал им успешной службы.

Когда я, пребывая в прекрасном настроении, вышел на улицу, представительная дама из моего отделения всплеснула руками и произнесла:

– Как? Вы уже прошли? А почему я должна ждать?

В ответ я широко улыбнулся и произнёс:

– Знаете, что я вам скажу: я даже не заикался, чтобы меня пропустили в числе первых. Но полковник – он и в Африке полковник. Так что извините! – после чего с высоко поднятой головой отправился на послеобеденную прогулку.

В то время, когда я делал второй круг по периметру госпитальной территории, ко мне обратился молодой человек в больничной куртке и гражданских шортах:

– Извините, вы не подскажете, до госпитальной проходной далеко идти?

Я посмотрел на контрактника и сразу обратил внимание на его ноги. На левой ноге у него под слоем зелёнки было две осколочных раны, на правой – три заживающих «привета» от украинских националистов.

– Да, пожалуй, далековато будет, – ответил я. – Но я на прогулке, пошли, проведу до проходной.

И мы отправились по плавно подымающейся вверх асфальтовой дороге. Раненый припадал на одну ногу, ему было совсем не просто идти, но он старался не подавать виду, что ему тяжело двигаться. В связи с этим я старался идти медленнее, чем обычно. По пути мы разговорились. Он спешил к приехавшим его навестить родственникам. На финишном отрезке, когда мы преодолели затяжной подъём, я решил морально поддержать попутчика и поднять ему настроение.

– Ну ничего, раны до свадьбы заживут, – сказал я. – Зато наверняка получишь медаль Жукова.

В ответ он снисходительно улыбнулся и спокойно говорит:

– Да что мне медаль, хоть и Жукова, в апреле я орден Мужества получил.

– Да ты герой! Надо бы о тебе написать… – только и успел сказать я, потому что пути наши дальше расходились.

Контрактник скромно пожал плечами и заспешил к проходной, где за вертушкой его ждали близкие. Он старался идти быстрей и при этом хромать как можно незаметней, чтобы не расстраивать родных, и это ему по-прежнему давалось с большим трудом.

Несколько дней проходя мимо того места, где встретил нашего героя, я осматривался в надежде встретить моего случайного знакомого, но где там. Пути наши до моей выписки так и не пересеклись. Я искренне сожалел, что не спросил ни имени, ни фамилии героя нашего времени. Не узнал больше ни о нём, ни о его ратных делах. Не узнал сам и не поведал другим. А ведь эти молодые пацаны, наследники славы и боевых традиций старших поколений, по праву заслуживают общественного внимания и уважения. Ведь они, когда пробил час, не дрогнули и на деле стали надёжными защитниками родной страны. Как это всегда делали их предки. И пока эстафета доблести будет переходить от старших к младшим, нас никому и никогда не победить.

Пора исповедаться

Военный священник отец Василий давил на педаль газа своего старенького «Пассата», спеша в полевой лагерь российских войск. При этом он просил у Господа прощения за превышение скорости. Батюшка оправдывал себя перед Всевышним тем, что слово пастыря крепко как скала, а он обещал быть в части за полчаса до обеда. Так что прости, Господи! Отец Василий рассчитывал, что, пока служивые будут обедать, он в полевом храме приготовит всё необходимое для удовлетворения их духовных запросов.

В это же время на территорию лагеря в сопровождении военного уазика и бронетранспортёра въехал запылённый КамАЗ с большой белой буквой «Z» на борту. Несколько отверстий на бортовой обшивке машины и трепещущие на ветру рваные края повреждений в брезенте кузова говорили о многом.

Из уазика вылез старший лейтенант, что-то сказал водителю и поспешил в штабную палатку. Матрос-водитель направился к кабине КамАЗа и передал указания офицера сержанту. Тот открыл дверь, встал на подножку и прокричал указания конвоирам. Те распахнули полы брезента, ловко спрыгнули на землю и, переведя автоматы в положение «за спину», споро стали открывать борт КамАЗа.

По команде сержанта один за одним стали покидать кузов машины пленённые украинские военнослужащие. Их было восемь человек. Двое сдались в плен сами, остальные были захвачены в бою.

Пленные тут же стали поправлять форму и разминать онемевшие в дальней дороге ноги. Не по годам серьёзный сержант приказал им построиться, затем разрешил пройти в находившуюся совсем рядом наспех устроенную курилку. Украинцы стояли в курилке и переминались с ноги на ногу. Заметив это, строгий сержант спросил:

– А почему не курим? Что, все некурящие?

Вначале только пожимавшие плечами украинские военные заулыбались. Это была их первая за последние несколько суток улыбка.

– Да нет, курим! – хором ответили они. – Просто у нас сигарет нет…

– Понятно, – сказал сержант и, достав из кармана пачку, протянул им, жестом предлагая брать сигареты. Вслед за ним то же самое сделали военные-конвоиры. И пленные, и – чуть в сторонке – их охранники дружно задымили сигаретами.

Тем временем в лагерь прибыл и отец Василий. Покинув салон машины, он поправил складки рясы и скромный крест на груди, после чего запер машину и направился к полевому храму. Просыпанная песком дорожка проходила мимо курилки, поэтому священник не мог не обратить внимания на находившихся там людей. Служитель культа не особо приглядывался к форме курильщиков, тем более она у всех была пятнистая полевая, он больше был озабочен предстоящими делами. Однако отец Василий внимательно посмотрел на лица людей, дымящих в курилке. У многих из них в глазах читалась глубоко сидящая тревога и неопределённость, какая-то неуверенность в завтрашнем дне.

«Наверное, это наши мобилизованные», – резонно сделал вывод батюшка. – «Поди, переживают перед отправкой на передовую. Ох, непросто у них на душе!..» – заключил он.

Отец Василий остановился и, повернувшись лицом к страждущей пастве, пребывая в уверенности, что это российские мобилизованные, выразительно произнёс:

– Ну что ж, православные, пришло время и о душе подумать. Настал час покаяться