Банджо. Роман без сюжета - Клод Маккей

легкой, пьяноватой неустойчивостью и пустился до того лихо отплясывать африканскую джигу, что для пары пришлось освободить место. Изумленная дерзкой необузданностью Денгеля, девушка смеялась, вскрикивала и возбужденно изгибалась перед ним.

Когда Банджо доиграл, она бросилась к нему и попросила повторить ту же мелодию. В эту самую минуту вошел какой-то сутенер и зашептался с хозяйкой бистро. Та вскинула руку и окликнула всех:

– Эй! Если у кого при себе револьверы или другое какое оружие, сдавайте мне, нынче вечером будет облава.

Сутенеры отдали ей револьверы и ножи. Из цветных револьвер был только у мулата-мартиниканца, и он тоже вручил его женщине. Она сложила всё оружие в ящик прилавка и заперла его на замок. Малый, который не был завсегдатаем квартала, спросил:

– А вы тут каждый раз знаете наперед, что нагрянут легавые?

– Конечно. Это же всегда ясно, – сказала хозяйка. Она была рядом со входом и, сделав шаг наружу, в узкий переулок, добавила с хриплым смешком: – Полицейским понравится.

Она вернулась в бистро, сотрясаясь от смеха, и хлопнула по плечу какого-то сенегальца, вытаращившегося на дверь так, что стали видны белки:

– Tu as vu le clair de lune?[71]

Услышав, что с минуты на минуту явятся полицейские, Рэй понял: сейчас он не в состоянии встречаться с ними опять. Он может наделать глупостей и ввязаться в серьезные неприятности. Поэтому он потихоньку выскользнул из бистро. Рэй успел только дойти до угла – и легавые были тут как тут. Чтобы добраться до Бомжатника, ему пришлось срезать по Жопному проулку, и там он увидел полицейского, который вышел из какой-то конуры и утирал пальцем длинные усы, словно бы только что угостился аппетитнейшей закуской на свете. Что ж, не исключено.

На Бомжатнике он повстречал Латну. Она вела себя как-то чудно, точно была чем-то озабочена. Рэй спросил, знает ли она, что у остальных в Канаве сегодня попойка. Знаю, сказала она, а идти не хочу.

– Ты, видно, не в настроении, как и я, – сказал он. – Может, чтобы взбодриться, нам хватило бы воздушного замка.

– Ты их строить тоже? – спросила Латна.

– Да я чего только не делаю – лишь бы не скучно было. Главное, чтоб совпали время, место и еще какой-нибудь чудак, да?

– Ну, у меня всё есть, – сказала Латна. – Пойдем.

Они пришли в ее маленькую квартирку. Она расстелила на полу цветное покрывало и вместо подушек бросила пару небольших диванных валиков. Принесла корзинку с апельсинами и финиками. И они вместе уселись на подстилку. Медная тарелочка, светильник, палочки благовоний и какая-то мазь, словно бы на йоде, с убаюкивающе густым, тяжелым духом. Латна готовилась к ритуалу.

– Возьми фрукт, – сказала она. – С фруктом хорошо.

– Я знаю, – ответил Рэй.

– Ты вообще всё знать, – лукаво улыбнулась она. – Мне казаться, в тебе есть что-то восточное.

– Не исключено. В моей семье говорили, что кто-то из наших предков был из Восточной Африки. Они были рыжеватые, с блестящими вьющимися волосами. Но ведь в Западной Африке такие тоже есть. Помнишь тех двоих, которые чуть ли не всё лето проторчали в Африканском баре? Похожи на близнецов, и черты лица такие резкие, грубоватые, как у армян.

– Я думать, они мулаты, – сказала Латна.

– Нет-нет, они не полукровки – во всяком случае, помесь черного и белого, насколько известно, выглядит не так. Скорее, какой-то древний тип. Я слышал, они фулани.

– В нас всё так перемешаться. Во мне – до того, что я даже не знать, кто я.

– Не знаешь? Мне всегда любопытно было, Латна, какой ты на самом деле крови. Видишь ли, мне, за исключением китайцев, из восточных людей никто не по душе. Я к ним как-то ровно дышу, мне они кажутся чуждыми, далекими. Но ты – совсем другое дело. Ты как будто совсем своя.

– Моя мать быть негритянка, – ответила Латна. – Суданка или абиссинка – я точно не знать. Я родиться в Адене. А про отца ничего не знать – ни кто он, ни что он.

Латна очистила с апельсина белую кожицу, разделила его и половину протянула Рэю. Он сунул дольку в рот. Аромат воскурений поднимался к потолку и словно бы окутывал маленькую комнату волшебным балдахином. В полудреме Рэю вспомнились сонные дни в тихих берлогах Лаймхауса.

Латна словно бы прочла его мысли, потому что спросила:

– Тебя это никогда не мучать?

– Нет. Я вспоминаю те времена как одно из самых странных и пленительных явлений моей жизни – как другой мог бы вспоминать о каком-нибудь интересном событии. Но когда я оттуда уехал, то всё выбросил из головы – забыл и начал с чистого листа.

– В тебе много восточного, – сказала Латна. – Банджо сторониться всего странного – не то что мы. Il est un pur sauvage du sang[72], – она вздохнула.

Рэй прижал к себе ее локоть. Мир и забвение в лоне смуглой женщины. Теплое смуглое тело и черное тело, ненасытное и беспокойное, похожее на черный корень, врастающий в смуглую землю. Глубокая темная страсть двух тел, внимающих земле, внимающих друг другу. Темные смуглые тела земли, дети земли. Черные… Смуглые… Всё многоцветье красок кормящей матери-земли.

Светлокожие приносят в жизнь черного одни только неприятности, смуту и разврат. Предоставьте же их собственному тщеславию и тигриным амбициям, пусть мучаются и скрежещут зубами у себя в аду, ибо ужасен их мир, где самое обычное и естественное явление может превратиться в бедствие, в катастрофу.

Сладостная дрема, небольшая передышка от телесной боли и смятения ума. Рэй томился по далеким временам, тропическим берегам, куда нагрянула суровая пора. Соленые, нагретые голубые бухты, и черные мальчики ныряют на самую глубину, корабли взрезают пенистые волны, и темнокожие юноши гребут к ним на каноэ, а темнокожие лоцманы бросают якорь. Кокосовые пальмы – словно стражи на песчаных берегах. Темнокожие возчики с громкими песнями спускаются с холмов, плетями подгоняя мулов, что тащут телеги с коричневым сахаром и зелеными гроздьями бананов, прокладывая вниз, в порт, извилистый путь, оставляя на нем известняковый след.

О тропический жар земли и тела, пламенеющего в такт всему живому… Солнечное тепло, под которым никнет кроваво-красный гибискус, которое высасывает из пышных колокольчиков их кремовую нежность, которое выжигает зеленые луга и пастбища до хрусткой осенней рыжины и принуждает коричневых голубей и горлиц искать прохлады в укрытии листвы и ворковать из-под лесного полога.

Но вместо того ему грезился Гарлем… Дивные ритмы Гарлема. Мощный, распаренный, сладкий, как сироп, джаз во «Дворце царицы Савской». Черные глаза с любопытством подмаргивают, посматривают из-под лиловых век, не дают взбудораженному бродяге ходу дальше… Торопливая поступь смуглых ножек… И колыхание бедер,