Банджо. Роман без сюжета - Клод Маккей

class="p1">Рэю положение негров представлялось одной из наиболее существенных и сложных составляющих человеческого бытия вообще. Негритянские интеллектуалы определенного толка пытались «проблему» разрешить, говоря, что вся раса будто бы отделена какой-то «завесой»[66]. Невозможно себе вообразить образ более нелепый. По его опыту, именно белые люди были главными искусниками по части всяческих «завес» и масок, именно они наводили тень на плетень в собственной жизни и жизни окружающих. Негры слишком любили жизнь во всей ее солнечной, бесхитростной наготе, чтобы прятаться под завесой. Если уж негру давать определение, то, скорее, он не «проблема» Западной цивилизации – а вызов ей.

Пока они разговаривали, за столик к ним подсел студент, знакомец Кросби. Он держался с явным дружелюбием по отношению к Рэю. Ему доводилось бывать в Париже и слышать, как играют джаз черные музыканты, а поскольку студенту по душе были джазовые музыканты и Жозефина Бейкер (ее он видел в «Фоли-Бержер»), постольку и Рэй нравился тоже. Но заметив у того в руке Humanité, он вдруг ощетинился и с силой шлепнул на стол перед собой Action Française.

Рэй заметил на отвороте его пальто пуговицу с геральдической лилией – он таких прежде не видел.

– Вы почему это читаете? – вопросил студент. – Это не французская газета. Почему не читаете французскую?

– А именно? Humanité – газета на французском языке.

– Всё равно она не французская.

– Судя по всему, вам угодно самостоятельно определять круг моего чтения на французском языке. Хотите, чтобы я читал Action Française?

– Этого я не говорил, но вы могли бы по крайней мере читать что-то действительно французское, например, Petit Parisien или Le Journal.

– Терпеть не могу Le Journal, – заявил Рэй. – Лучше всего – Contes du Jour, но только я очень устаю от всего этого зубоскальства насчет женщин, которые обманывают мужей или благовоспитанных любовников-буржуа с жиголо. С Мопассаном этим щелкоперам тягаться не приходится.

– Ладно, всё равно лучше бы вы читали Action Française, чем Humanité. Вы же писатель, а главный редактор этой газеты – Доде, наш живой классик. Он пишет замечательнейшие, остроумные очерки о французских писателях – умерших и здравствующих поныне. Если читаете Action Française – всё лучшее, что есть во французской литературе, у вас как на ладони.

– Что ж, может быть, я и почитываю Action Française – иногда, – сказал Рэй. – Но мне претит этот листок, когда ваш Доде превращает суицид или убийство пятнадцатилетнего мальчика в повод для политической пропаганды. В моих глазах ваша ненаглядная Action Française тут же оборачивается непотребщиной. Знаете, пускай англо-саксонские страны просто пухнут от лицемерия – в Англии или Америке ни один редактор, ни один политик-популист не посмел бы такое писать, да к тому же публиковать. Быть может, потому что англо-саксонские читатели менее интеллектуальны и более чувствительны, нежели французские. В любом случае, напрасно вы попытались бы использовать столь мрачные события как повод затеять с ними политическую игру.

– Вы так думаете, потому что не смыслите во французской политике, – возразил студент. – Убийство мальчика было политической демонстрацией. Его убили полицейские. Вы понятия не имеете, что такое французские полицейские.

– Очень даже имею, – сказал Рэй. – И считаю, что хуже них нет во всём мире.

– Не говорите так о нашей полиции, – взвился студент. – Это нелюбезно. С какой стати вы так говорите?

Кросби рассмеялся, а Рэй сказал:

– Так вот мне чувствуется.

– По-моему, вы не в полной мере оценили преимущества французской цивилизации, – сердито заявил студент. – Мы исключительно терпимы по отношению к цветным. Мы относимся к ним лучше, чем англосаксы, потому что мы – самая цивилизованная нация в мире.

– Вы говорите со мной точь-в-точь так же, как говорил бы стопроцентный американец – с небольшой разницей в словах и акцентах, – ответил Рэй. – Так позвольте же сказать вам, что такого зверя, как цивилизованная нация, для меня не существует. Я верю в то, что в каждой нации имеется невеликое количество достойных людей – тут побольше, там поменьше, впрочем, устраивать им испытание Содомом и Гоморрой я бы тоже не стал. Лучше уж верить!

Когда вы утверждаете, что в своей стране более терпимы по отношению к цветным, чем англосаксы в своих, то не врете. Но я наблюдал за тем, как относятся в этом городе к неграм и арабам, и не поручусь, каково бы оно было, поставь вас, европейцев, перед необходимостью уживаться с многочисленным цветным населением. Господь милостив, и я надеюсь, что вам никогда не придется с этим столкнуться. Вы, европейцы, и без того добились выдающихся успехов в Африке – думаю, вы собою гордитесь.

Единственное, чего не хватает для полного счастья, – это чтобы Соединенные Штаты тоже приложили к Африке руку. Надеюсь, они не преминут это сделать. Неважно, какова тамошняя традиция отношения к чернокожим, – в Африке США могут стать для Европы такой же костью в горле, какой уже стали в Китае.

Студент резко встал из-за стола, и Рэй почувствовал глубокое удовлетворение от того, что разозлил его. Он сыт по горло хвалеными преимуществами французской цивилизации – особенно теми, что касались цветных. Все его знакомые, от рабочего до студента, повторяли слово «преимущества» на разные лады, как попугаи, – а вот в их поведении он как-то не улавливал даже духа этих самых «преимуществ». Кокотки по «преимуществам» были прямо-таки профессора, газеты надрывались, расписывая «преимущества», и некоторые мудрецы из числа литераторов твердили, что Париж – для афроамериканцев и вовсе рай.

Рэй же доискивался правды за этой шумихой, и единственное, что обнаружил, – врожденное презрение к чернокожим, ничуть не менее явное, чем в англо-саксонских странах. Представление о негре здесь было такое же, как во всём цивилизованном мире в целом. Если уж на то пошло, здесь царила неприкрытая снисходительность, мучительная для негра, который просто хочет прожить свою жизнь свободным от разлагающего воздействия жалости и покровительственности. Так же, как и везде, здесь (и инспектор дал это понять яснее некуда) всех черных превращал в преступников один черный преступник, в сутенеров – один черный сутенер, в рабов – один черный раб, в неудачников – один черный неудачник.

А исключения никого не интересовали. Из-за того, как в белом мире относятся к чернокожим, Рэй мог бы счесть его недостойным даже презрения, если бы не придерживался принципа ставить исключения выше правил. Белая же логика, касаясь черного мира, взывала к прямо противоположному подходу. Он нередко гадал, оставалась ли бы интеллектуальная жизнь возможной для него, если бы он не черпал душевные силы в этом своем принципе.

Предположим, он бы тоже основывал свое мнение о французах или любой другой нации исключительно исходя из того, что пишут в газетных faits divers[67]. Выдался однажды кошмарный летний месяц, когда