Банджо. Роман без сюжета - Клод Маккей

Рэя, надел на него наручники и потащил в похабный квартал – в участок. Наручники представляли собой специальную цепь, которую можно было стягивать и ослаблять как заблагорассудится, и полицейский от души наслаждался, мучая Рэя по дороге в изолятор. На месте двое полицейских составили протокол и оба его подмахнули. Рэю тоже пришлось писать заявление. В участке воняло хуже, чем в самом грязном канавном притоне – тут стоял особый тюремный запах. Рэя всю ночь продержали под замком, а наутро велели выметаться.

Он пытался выяснить, за что его арестовали, с какой стати полицейские вели себя так злобно, но это было всё равно что со стенкой разговаривать. Придя домой, он написал обращение на имя префекта. Спустя пару дней получил извещение с требованием явиться в полицейское управление. Кросби, которого вся эта история разволновала чрезвычайно, пошел с ним. Он вырос на Западе и придерживался радикальных убеждений. Его прадед был пионер, дрался на фронтире с индейцами, прокладывая для цивилизации путь на Запад. Мать же его, южанка, была родом из одного из самых горделивых и непокорных рабовладельческих штатов.

В полицейском управлении Рэй повторил свои показанию следователю, устроившему ему очную ставку с двумя полицейскими. Они пытались опровергнуть его слова и твердили, что Рэй хотел помешать им исполнять долг службы, но он стоял на своем и в конце концов обвинил их во лжи.

Следователь, конечно, сочувствовал своим. Он еще раз перечел показания той и другой стороны и спросил Рэя, чего он хочет. Рэй замялся, и Кросби вставил: «Правосудия». Инспектор повернулся в его сторону и свирепо прошипел, что обращается не к нему. «Правосудие» – первое, что пришло Рэю в голову, но, поскольку он не больно-то доверял этой шлюховатой особе, за которой ухлестывает и с которой нежничает чуть ли не каждый сутенер цивилизованного мира, постольку не стал поминать ее всуе.

Инспектор тем временем объяснял, что если Рэй на основании своих показаний инициирует дело, то полицейский, ударивший его, лишится работы. Так что же, заводим дело? Кросби пихнул Рэя локтем, чтобы тот соглашался, но Рэй заявил: единственное, чего он хочет, – знать, почему его арестовали и избили. Потому что он черный? Инспектор сказал, что полицейские совершили ошибку, потому как привыкли, что все марсельские негры – преступники.

– Ничего себе, – сказал Рэй. – Я и не знал, что доктор Бугра – негр.

Сержант, принимавший у Рэя показания, фыркнул, прикрывшись ладонью.

Дело доктора Бугра произвело во впечатлительном провансальском городе настоящую криминальную сенсацию, одну из самых громких. Человек этот служил на войне рядовым и был тяжело ранен в голову. После этого он стал наркоманом и сильно запил. Однажды в его кабинете, в тайнике, был найден полуразложившийся труп кассира, незадолго до того исчезнувшего вместе с невеликой денежной суммой. Доктор Бугра уверял, что человек этот умер после инъекции, совершенно внезапно. Его обвинили в убийстве и приговорили к пожизненному заключению и ссылке. Больше всего в этой истории Рэя поразила реакция публики. Еще прежде чем дело было передано в суд, газеты уже честили доктора на все корки, называли его мясником и вешали на него все преступления подряд. И в тот день, когда, согласно французским законам, убийство было реконструировано в кабинете Бугра, на улице и вдоль всей Каннебьер собралась тьма-тьмущая народу, и целая толпа проституток и сутенеров, чей хлеб – грабеж туристов и матросов, кричали в один голос с респектабельными гражданами, требовавшими крови Бугра: «Линчевать его! Линчевать!»

Отозвав свое заявление и поднявшись, чтобы уходить, Рэй обернулся к инспектору и сказал, что в детстве из французских книг ни одна не трогала его так, как «Отверженные» Виктора Гюго. Жавер, воплощенный образ полицейского, особенно поражал его – и судя по тому, что инспектор рассказал сию минуту о том, как в Марселе относятся к неграм, французская полиция с тех самых пор нисколько не изменилась. Дела стали даже хуже.

У Кросби было сильно развито чувство справедливости. Его задел оскорбительный тон, в котором следователь разговаривал с ним, и он упрекал Рэя, что тот не дал делу хода.

– Да я не хочу, – спорил Рэй. – Мне что, заняться больше нечем – только дурака валять с этими гнусными законами, и всё ради того, чтобы какой-то легавый вылетел с работы? Двадцать пять франков в день и семья! Да во Франции нет ничего более священного, чем эти две вещи: семья и двадцать пять франков в день. И тебя после этого еще что-то удивляет? Когда я писал префекту, я не в отместку это делал – я хотел разобраться.

– Нашел чем гордиться, – фыркнул Кросби. – Ты только потратил время. У тебя была возможность добиться справедливости, а ты отмахнулся от нее. Ты ничего не добился.

– Неужели? Думаешь, мне не довольно того, что ты, американец, наполовину южанин, споришь с французским чиновником и указываешь ему на несправедливость французских законов в отношении негров? Французы не устают кричать на всех углах, что они – самый цивилизованный народ в мире. Воображают, что если позволяют неграм ходить в их бордели – значит, понимают нас. Воображают, что негры их любят. А вот Сенгор, сенегалец, мне рассказывал, что из всех европейцев в Африке хуже французов не было – чистая расчетливость и жестокость.

Ты же слышал инспектора. По мне, так кулак полицейского – просто квинтэссенция отношения чиновников к неграм. Ну и почему он-то должен передо мной отвечать?

– Мне кажется, в тебе есть что-то от Иисуса.

– Нет во мне ничего от Иисуса, и ни от каких других евреев – Моисеев, Иеремий, святых Павлов или Ротшильдов.

– Да ты не любишь евреев!

– Не больше, чем христиан. Не забывай, что христиан изобрели евреи. Христианская мораль – плоть от плоти морали еврейской. Когда я думаю о том, в чем заключается особый вклад евреев как народа в мировое бытие, они всегда представляются мне одержимыми идеей морали. И насколько мне удалось разобраться, козлами отпущения для библейской морали – христианской то бишь – являются цветные люди. Особенно мой народ.

По мне – так нет ничего отвратительнее христианской морали. Она фальшива, вероломна, лицемерна. Кому, как не мне, это знать, ведь в вашем белом мире я – ее жертва, и вот мой вывод: нам всем следует избавиться от ложной морали и начать воспитывать в себе порядочность; не светскость, а порядочность и терпимость, способность разговаривать друг с другом по-человечески.

Если бы я выбирал, с какого народа брать пример, то это были бы не евреи, не христиане и не индийцы. Скорее уж, китайцы с их Конфуцием.

– И то верно: до таких перемен нам, как пешком до Китая, – ответил Кросби.