Банджо. Роман без сюжета - Клод Маккей

– Смеялись, – повторил Рэй. – Да никто в этой вашей Канаве смеяться не умеет. Ухмыляются, завидев, как монеты блестят, – а дурачки воображают, что это смех. Не могут они смеяться, уж больно губы тонкие, да пасти цепко сжаты. А вот мы, негры, смеемся по-настоящему – рты у нас широченные.

– М’жет быть, – откликнулся Мальти. – Но то’ко не б’льно-то брат ендус от йих ‘тличается. Зубы как п’кажут – м’ть честная, бр’тва да и то’ко. Я йих и вовсе не л’блю, а уж когда кули см’ются – нет йим веры.

Тут Мальти не кривил душой. Индийцы вызывали у него отторжение почти физическое. Если не считать негров, из азиатских народов он предпочитал китайцев – с ними он чувствовал себя как рыба в воде и любил их общество.

– Мне прямо-таки претит это пошлое канавное варварство, – продолжал Рэй. – С какой стати моряк, пришедший в заведение, у дверей которого взад-вперед маршируют полицейские, оказывается в совершенно беззащитном положении? Кто в этих заведениях в своем праве – клиенты или сутенеры? Человек сходит с корабля после многих дней и недель плавания – само собой, ему нужна женщина. Канава – это первое, что обычному моряку приходит в голову. Я могу понять, когда человек неудачно подцепит кого-нибудь на улице – и попадется, как кур в ощип. Но если его обдирают как липку в специальном заведении – на кой они тогда сдались, спрашиваю я вас? Пускай их тогда не будет вовсе – как у Джонов Буллей[63] или у самого Господа в раю, и тогда если ты из-за секса угодил в неприятности – то знаешь, что это только твоя головная боль, а власти винить нечего; тут-то все эти несчастные винят именно их.

– Да разве не все они – что те, что эти – кричат при этом в пустоту, дружище? – засмеялся Банджо. – Твой слуга Линкольн Агриппа, в народе Банджо, вообще никого никогда ни в чем не винит. Само собой, иные из веселых домов – сущие волчьи ямы, и тамошние полицейские не лучше банды белых головорезов. Но ведь кто делает этот бизнес таким жестким? Мужчины. Я побольше твоего в этом понимаю, дружище, потому как забирался во всю эту дрянь поглубже. Ты не представляешь, что творят эти ублюдки в штанах между тем, как сделать свое дело, и тем, как сдристнуть навсегда, не уплатив и гроша. Вот почему женщины за пазухой прячут оружие и заводят для защиты столько сутенеров. Не забывай, что их бизнес – не увеселительная прогулка. Это тяжкий труд.

Рэю было нечего на это ответить. Он чувствовал, что в сексе, который всегда был для него чем-то чуждым и потому оставался отчасти непостижимым, изначально заложена какая-то жестокость и что чем более цивилизованным становится общество, тем больше ее в сексе. Порой в самом деле казалось, будто между цивилизацией и сексом идет какая-то война, требующая всё большей жестокости от обеих сторон.

И еще ему представлялось, что в условиях цивилизации негры оказываются совершенно беспомощны – и при этом между двух огней. Белые были убеждены, что черные чрезмерно сексуальны. Он слышал, как грубо говорят об этом простые белые, и сам без обиняков беседовал об этом с белыми просвещенными. И в том, что белые писали о неграх, сквозила та же идея.

Но исходя из собственного опыта и внимательных наблюдений за сексуальной жизнью негров – в той незатейливости, которой она была отмечена в Вест-Индии, или в более сложных формах, которые принимала в американских и европейских городах, – Рэй никогда бы не сказал, что «чрезмерная сексуальность» негров носит агрессивный характер, а он был к этому особенно чувствителен. Ему напрашивался другой вывод – что белые нажили себе множество сексуальных комплексов, которых у негров нет. В своих сексуальных влечениях негры были много раскованнее и прямодушнее, и белые, которым в большинстве эти качества присущи не были, естественным образом заключали, что сексуальность негров чрезмерна. Сексуальное поведение негров было столь же несходно с англо-американским лицемерием, сколь и с капризным ломаньем, принятым на континенте.

Даже в среде неотесанных работяг Рэю никогда не приходилось слышать от негров таких полных злобного презрения к сексу выражений, какие то и дело срывались с уст белых. По всему выходило, будто белый считает секс чем-то грязным, досадным, а негр принимает его с первобытным восторгом. И может быть, именно эта зияющая пропасть была главной, бессознательной причиной того антагонизма, который возник между белыми и черными, когда цивилизация свела их вместе.

С началом холодного сезона парни вернулись в Марсель. Имбирёк проделал долгий обратный путь: из Кардиффа в Руан, из Руана в Бордо, и, по его словам, пеший переход из Бордо в Марсель занял у него десять дней. Лопух оставил Белочку на фабрике и уехал с каким-то белым. Он хотел добраться до Парижа. Прибыл в какой-то город неподалеку от Лиона и подыскал работу – можно было устроиться поваром в гостиницу. Но по новым законам владелец не мог принять его без французских документов. В городе было американское консульство, и Лопух отправился туда с просьбой помочь ему оформить необходимые бумаги. Консул был цветной – но очень походил на белого, так что Лопух этого не понял (о том, что консул негр, Лопуху рассказал Рэй, когда тот вернулся в Марсель: Рэй читал об этом человеке в американской цветной газете и видел его фотографию). Консул не мог выправить Лопуху вожделенные документы, и тот, осознав, что без них ему попросту некуда податься, двинулся обратно в Марсель. Он был подавлен этой историей и в пути заболел. По прибытии в Марсель сил у него достало только на то, чтобы притащиться в консульство, откуда его отправили в больницу. Его палата была под палатой Банджо, ниже этажом.

С переменой погоды парням туго приходилось – их легкая одежда годилась только на лето. Поулеглось и беспробудное их веселье. И всё же они пришли к единодушному заключению, что лучшего места, чем Марсель, для них нет. В компании теперь недоставало только Белочки. Никто не знал, уволился он с фабрики или всё еще там.

Однажды в субботу Рэй заглянул в больницу, и Банджо сказал ему, что операцию назначили на будущую неделю. Когда Рэй уже собирался уходить, Банджо как бы между словом поинтересовался, давно ли тот видал Дорогушу Бланш. Рэй ответил, что не встречал ее с тех самых пор, как известил о случившемся, – он не так