Банджо. Роман без сюжета - Клод Маккей

было мало проку. Но он не мог поделиться с ними гостиничной кормежкой. Даже если бы он сам ел где-то еще, передать кому-то из них право питаться в гостинице вместо него он не мог. И никого из них он не мог провести в свою комнату. Когда мистраль нагонял на Средиземноморье ледяные атлантические шквалы и парням в товарном вагоне становилось уж совсем невмоготу, Латна украдкой пропускала кого-нибудь из них к себе в каморку на чердаке, а Рэй укладывал остальных на полу в своей chambre noire, которую теперь делил с египтянином – тот устроился в доки сторожем. А Банджо ничем помочь не мог.

Однажды Лопух, Рэй, Латна и Мальти сидели на террасе перед гостиницей, и к ним подошел высокий, худощавый темнокожий с прямыми, блестящими как смоль волосами. Он был похож на сомалийца. Оказалось, этот малый – из тех, с кем Лопух и Белочка работали на фабрике. Он заговорил с Лопухом и сообщил, что Белочка – в ночлежке в одном из переулков, примыкающих к Жопному, и очень болен. Они вдвоем только на этой неделе вернулись в Канаву. Сомалиец советовал Белочке обратиться в больницу, но Белочка не послушался – сказал, больница ему не по душе, он боится, что там его прикончат. Парень носил ему молоко – от всего остального он отказывался. Но прошлой ночью Белочка до самого утра говорил во сне. Полдня сомалиец проработал в доках, а когда вернулся, то увидел, что Белочка какой-то притихший и вообще очень странный. Он уверен, что его надо отправить в больницу, и пришел звать Лопуха на подмогу.

Парни вместе с Латной отправились в Канаву. По дороге они подхватили Банджо. Белочка лежал в одной из тех темных комнатушек, каковые являются одним из наиболее характерных деяний рук человеческих в средиземноморских городах – городах благотворного солнечного света, чарующего моря и синего небосвода, куда туристы приезжают веселиться и поправлять здоровье. В Марселе вы без труда отыщете такие в гостиницах третьего и четвертого разряда. Комнатушки эти, кажется, выстроены нарочно так, чтобы в них не проникал ни единый луч. Здесь нет окон наружу – только отверстия под потолком, выходящие в коридор. Если вы не можете себе позволить комнату с окном – добро пожаловать сюда. В центре города этих душегубок в избытке, а в Канаве, где живет тьма-тьмущая рабочих из доков, где воздух всегда влажный, а из переулков никто и не думает убирать мусор, такие места превращаются в вонючие выгребные ямы.

Чудесное средиземноморское солнце щедро освещало улицу, но в комнате Белочки царила мрачная ночь. Банджо включил тусклую электрическую лампочку и увидел его на грязной кровати. Точно – странного и притихшего, как и сказал тот малый. Он был похож на какое-то жуткое существо на гравюре, вышедшей из-под демонической руки Гойи. Кулаки его были сжаты, глаза широко раскрыты, как будто он готов был сию минуту прыгнуть на противника – как будто был самим Богом. С жизнью он расстался так же, как прожил ее – задиристым черным парнем с тяжелыми кулаками.

Латна попыталась прикрыть Белочке глаза, но один упорно открывался, и она сделала повязку из носового платка. Одежды у него не было, если не считать тех лохмотьев, в которых он умер. Чтобы похоронить его, парни пожертвовали собственные вещи. Лопух – синие брюки «чарльстон», Рэй – свой запасной синий пиджак, Банджо – рубашку и носки. Парни собрались в Африканском баре и скинулись на похороны – пятого разряда или около того. Обошлось всё это всего в сто двадцать франков, включая священника.

Латна хотела, чтоб был венок. Рэй спорил. Зачем венок? Это глупое расточительство. Латна стояла на своем, говорила – ведь это же прекрасно: принести в дар тому, что некогда было Белочкой, венок из цветов. Почему нет? Действительно, почему нет, подумал Рэй. И собрал денег на венок. Глупое расточительство, сказал он. Но ведь глупость зачастую так хороша. Кто возьмется измерить или определить ту истину, что прячется между внешним видом – горделивым до предела или до предела смиренным – и тем, какие чувства таятся внутри? Нет, он не относился к расточительству предвзято. Почему обычай возлагать на могилу цветы не стоит трат, а вино или бесполезные украшения – стоят? Подумайте только о тех состояниях, которые моряки просаживают в Канаве, о суммах, которые пляжные парни добывали попрошайничеством, а потом тратили, наслаждаясь возлияниями, – и это когда были на свете люди даже беднее их, у которых эти гроши ушли бы только на самое необходимое. Нет, он не имел ничего против расточительства. Ему всегда нравилось читать о том, с каким великолепным размахом расходуют свои средства миллиардеры. В расточительстве было нечто возвышенное. В нем крылся величественный жест, делавший жизнь чудесной, грандиозной. В нем была какая-то волшебная мудрость, которая будоражила его поэтический ум. Быть может, с помощью расточительности можно было бы преуменьшить глупость, каковая для него была самым несносным явлением в мире людей.

Так что Белочка получил свой венок, а провожающие сгрудились за катафалком и двинулись на кладбище. Негры и мулаты из Америки, Вест-Индии, Сенегала, Британской Западной Африки и Восточной Африки, их славная компания – и одна маленькая смуглая женщина.

Через несколько дней после похорон Белочки Рэй переехал в симпатичную маленькую гостиницу в центре города. У него была светлая комнатка, чистая, с окном в сад, и в окно это по утрам лился солнечный свет. Сразу же он принялся работать кое над какими набросками из канавной жизни и, сидя возле распахнутого солнечного окна за работой и слушая, как внизу в саду чирикают воробьи, чувствовал, сколько сил придает ему удовлетворение такой жизнью и самим собой. Испытываемое им духовное наслаждение, восторг отшельника не имели ничего общего с теми звериными радостями, которые он делил в Канаве с парнями.

Решение переехать было одним из тех душевных порывов, которые подстегивали его, когда вдруг, как всегда непредсказуемо, сознание его начинали туманить смятение и нерешительность, а жизнь превращалась в бездумное прозябание. Да и положим, было от чего заинтересоваться окружающим: один молодой американец, решивший на какое-то время остановиться в Марселе, встретился с Рэем по наводке общего парижского друга, весьма темпераментного малого, и уговорил его перебраться в район получше, где они могли бы поддерживать связь…

Рэй согласился на эту невеликую перемену, хотя и чувствовал, что если с городом – с Канавой – покончено, то переезд этот не имеет никакого значения. Ему предстоит путешествие куда более долгое и серьезное. Куда – он не знал. Может быть, куда-нибудь в Африку, или обратно в Париж, или за океан, вслед за Банджо.

Банджо и Лопух скоро уезжали. Только что в Америку отправили двоих белых – и