Банджо. Роман без сюжета - Клод Маккей

XXII. Реакции

Вечером Рэй и Кросби ужинали вместе. Потом они прогулялись по Каннебьер. Прибыли столичные газеты, и несколько энтузиастов-рабочих расхаживали по улице взад и вперед и выкрикивали: «Humanite! Humanite!» Рэй купил одну газету и сказал:

– Давай-ка я попробую потолковать с напечатанной зверушкой. Может, получится получше, чем с живой.

Они зашли в кафе, где Кросби уже завел несколько знакомств среди студентов. Подошел официант и запросто обратился к Рэю:

– Как твое ничего, Джозеф?

– Не зови меня Джозефом, – окоротил его Рэй. – Я, в отличие от тебя, не жалкий слуга.

Потрясенный Кросби с недоумением уставился на Рэя, словно бы не веря собственным ушам.

– Как же мне тебя называть? – спросил официант с прежней приветливостью и всё так же обращаясь к Рэю по-французски на «ты».

– И не тыкай мне, – сказал Рэй. – Я тебя не знаю и знать не хочу. Разговаривай со мной так же, как со всеми остальными клиентами.

Официант, насупившись, отвернулся.

– Боже милостивый! За что ты с ним так? – спросил Кросби. – Он же просто хотел проявить дружелюбие.

– Не так, как ты думаешь, – возразил Рэй. – Во Франции Джозефами зовут всех слуг, так же как в Америке всех слуг-негров – Джорджами. Да, он хотел проявить дружелюбие, – но это дружелюбие ребенка, заискивающего с собакой.

– Но ты так набросился на него, сказал, что не прислуга, не то, что он… Никак не ожидал такого. Ты же и был прислугой когда-то.

– Это не причина, для того чтобы испытывать нежные чувства по отношению к глупым слугам, Кросби. На самом деле, именно благодаря своему опыту я могу понимать, что к чему, и видеть разницу гораздо лучше твоего. Я был слугой, но не по собственной воле; слугой я был хорошим и обращались со мной достойно, без фамильярности, и в то же время без заискиваний. Но я, в отличие от этого типа, не был рожден слугой. Некоторые люди уже на свет появляются с рабским мышлением, и от сословия это вообще не зависит. В Америке полно славных ниггеров, которые, прислуживая по дому, чувствуют себя как в раю. А есть такие негры, которые занимаются этим только из-за крайней нужды, и они от славных домашних ниггеров и от ваших ирландских и шведских толстух-горничных отличаются так же, как я – от здешних раболепных гарсонов. Я думаю, ты радикал с телячьим сердцем, Кросби…

– А я думал, ты за рабочее движение, – отрезал тот.

– Конечно. Таковы мои политические взгляды. Но ты никогда меня не спрашивал, почему я рабочее движение предпочитаю либералам, демократам и консерваторам.

– Ну и?

– Потому, что я ненавижу рабочих, порожденных цивилизацией. Они уродливы, тупы, в них нет и проблеска мысли; они – опустившиеся кретины, набитые злобными предрассудками, и любой демагог всякую минуту может, сыграв на этих предрассудках, превратить их в разнузданную толпу. Я чернокожий и потому всегда был на другой стороне поля: и революционером я стал, не только потому что страдал вместе с ними, но и потому что страдал от них – как и вся моя раса.

– То есть подлинной веры в рабочий класс у тебя нет, – сказал Кросби. – Чего же тогда ты ждешь от пролетарской политики?

– Я никогда не смешивал веру и политику. Я хотел бы, чтобы эта срамная орда получила возможность прикоснуться к благам жизни и чтобы хоть какое-то достоинство проникло в их существование. Свиньи не вызывают у меня теплых чувств, но я предпочитаю видеть сытых свиней у полного корыта, а не пугал-работяг, которые елозят своими пятачками по всем углам. Вот почему я против тех, кто добивается, чтобы эти пугала не нагуливали жиру – это ничуть не лучше, чем самим быть жирными свиньями.

– Да, с такой логикой жемчуг перед свиньями не покидаешь.

– Жемчуг – вещь редкая. Не во всякой раковине его найдешь – так и много ли сыщется среди тощих свиней, которых постоянно топчут жирные, прикрываясь при этом заботой о них же, таких, перед кем действительно стоит его кидать?

– Поддерживать рабочее движение из ненависти к рабочим… Твои взгляды ставят меня в тупик, – признался Кросби. – Я думал, рабочие тебе симпатичны.

– Мне жизнь симпатична – когда предстает с симпатичной стороны.

– Вот, к примеру, доки – кажется, ты от них без ума. В тот день, когда мы с тобой туда ходили, я слышал, как белые работяги тебе тыкают – а ты и бровью не повел.

– Так это же совсем другое дело! Такое обращение у рабочих само собой разумеется. Они говорили со мной так же, как говорят друг с другом, не проводя никаких различий. А этот гарсон только тем и занят. С девицами, которые подолгу тут просиживают, подыскивая клиента, и потом щедро отстегнут ему на чай, он разговаривает так, со мной эдак, с уважаемыми клиентами как-нибудь по-третьему. Он тыкает мне так же, как тыкают все эти неисчислимые муравьишки-чинуши – на почте, в больнице, в бюро удостоверений и даже на складах. Стоит попросить их не тыкать – они бесятся, точно дикие кошки, и так и норовят вонзить в тебя когти. Так они себя ведут с сенегальцами. При этом они подражают южанам, которые суют чернокожему в лицо вечного «ниггера». В Англии рабочие в большинстве своем используют слово «черный», но делают это по-доброму; ты это чувствуешь – и тебя не коробит. А вот образованные говорят «ниггер» и ненавидят тебя при этом.

Быть может, они тоже не ведают, что творят.

Но ведь должны. Иначе на кой черт сдалось это образование? В чем его цель в наш век – научить вести себя подобающе с людьми всех рас и сословий или просто задурить головы модными словечками, чтобы представители правящих классов щебетали между собой на каком-то птичьем языке?

Все неприятные события недели разом навалились на Рэя, так что он был близок к точке кипения. Кросби был не в состоянии с ходу уяснить логику его реакций и потому действовал ему на нервы. Его белое лицо, все преимущества белого человека, унаследованные им в этом белом универсуме – всё это точно стеной отгораживало его от мира злых духов, чей насмешливый танец смыкался вокруг Рэя кольцом.

Кросби наивно полагал, будто в Европе, где не существует расовой проблемы, Рэй должен быть счастливее, чем в Америке. А Рэй не желал относиться к положению негров как к «проблеме». Вся жизнь – проблема. У белых людей, так же как у краснокожих или у мулатов, полно своих проблем. И наибольшим значением обладает проблема индивидуальности; вставая под знамена разнообразных движений, многие пытаются увернуться от нее. Может быть, здесь и таится корень заразного фанатизма, сокрытого во многих общественных концепциях и отпугивающего от них наиболее здравомыслящих людей.