Банджо. Роман без сюжета - Клод Маккей

он только и делал, что читал об уму непостижимых преступлениях: молодые муж и жена ради какого-то смехотворного наследства зарубили топором бабушку и дедушку; мать удерживала детей под водой, пока они не утонули; отец растлил дочь в день ее первого причастия; убийца расстрелял прохожих на улице; и вволю, вволю всевозможных гнусных crimes d’amour et de la passion[68], которые на самом деле были типичными crimes d’argent[69].

Чего, казалось бы, проще – ему, чернокожему стороннему наблюдателю, ухватиться за всё это и злорадствовать: вот, мол, свидетельства подлинной природы здешней цивилизации, – но он не позволил извратить, изжить в себе особое чутье, позволяющее отличать важное от второстепенного; инстинктивную способность видеть за поверхностным глубину и причудливую пестроту человеческой жизни.

Жизнь становится такой чудесной, когда смакуешь ее, а не осуждаешь. Пусть осуждением ведают моральные созданьица с их игрушечным цивилизованным правосудием. Для белых своих жертв они наточили кинжальчики, а если посчастливится заполучить черную добычу – что ж, из ее останков они сладят дубинку, чтоб забить всю негритянскую расу без разбору.

Рэя особенно позабавил один такой случай – там причиной послужило ужасное преступление, совершенное каким-то сумасшедшим сенегальским солдатом, а перед судом общественности предстали все чернокожие скопом.

Разворачивалось всё это в газете, печатающейся под покровительством правящих радикалов, при чьем режиме негров из Западной Африки оторвали от родной почвы, разлучили с семьями и на кораблях отправили в Европу сводить знакомство с искусством войны и сифилисом. Логика цивилизации проявляла себя в этом с такой забавной откровенностью, что Рэй даже сохранил вырезку, тем более что про себя был согласен с основным посылом заметки, хотя манера изложения ему и претила.

Сенегальский солдат – неизвестно, что ему взбрело в голову, – устроил в Тулоне чудовищную стрельбу. Теперь сложно установить, при каких обстоятельствах этот чернокожий сумел взломать сундук и овладеть патронами, с помощью которых он совершил это массовое убийство.

Что ж, пусть другие расследуют это преступление. Мне же эта история представляется куда серьезней, чем может показаться на первый взгляд. Положив руку на сердце, стоит задаться вопросом, правомерно ли учить этих примитивных людей обращаться с оружием.

Я не отрицаю: имеется немало прекрасных исключений из правил, есть ведь среди негров и депутаты, и адвокаты, и профессора, есть среди них и человек, который удостоился Гонкуровской премии. И всё же большинство этих дикарей с черным цветом кожи – взрослые дети, для которых тонкость нашей морали так же недоступна, как и тонкость нашего языка. Вот некоторые тонкости такого рода:

Ты убиваешь человеческих особей в обстоятельствах, которые мы именуем войной. Но ты будешь наказан, если совершишь убийство вне этих обстоятельств. Сенегалец Иссима принадлежит к той категории людей, которые, если им приходится расстаться с жизнью, не захотят умирать в одиночку. Такие люди считают для себя честью, прежде чем отправиться на тот свет самим, отправить на тот свет своего ближнего.

Если это верно, то возникает вопрос: к чему могут привести подобные «причуды»? Откровенно говоря, неразумно призывать в армию людей, чья душа – потемки и для которых наша цивилизация – слишком крепкое вино. Сидя под банановым деревом, Иссима был, без сомнения, отважным чернокожим, живущим в полной гармонии с моралью своей расы и законами природы. Однако если его перенести на чужую почву, лишить корней, то он станет кровожадным безумцем.

Я вовсе не хочу извлекать из этого ужасного деяния какие-то далеко идущие выводы. Я говорю лишь, что подобные происшествия (которые следует рассматривать не как исключение, а как правило) должны заставить нас хорошенько призадуматься[70].

Странно, но вдруг Рэй почувствовал к Кросби такую сильную ненависть – ее можно было бы счесть необъяснимой, но она таковой не была. Его охватило то самое настроение, при котором вся белая цивилизация начинала казаться ему каким-то противоестественным непотребством. А Кросби, сидящий напротив, не был частью этого непотребства и потому казался уродом. Он был слишком хорош, слишком реален для Рэя в нынешнем его расположении духа. И потому он больше не в силах был выносить общество Кросби.

– Я опять переселяюсь в Канаву, – объявил Рэй.

Он хмуро взглянул на Кросби и ушел, ни единым словом не объяснившись. Он отправился в гостиницу, забрал вещи и вернулся в Канаву. Вот выбрался из Канавы – потому-то полицейский и принял меня за преступника, решил, что я вынюхиваю в благополучном районе, чем бы поживиться, думал Рэй. Надо было сидеть на заднице ровно, с Банджо и ребятами, там, где, по мнению белых ублюдков, мне самое место. Там меня то и дело обыскивали как преступника, но ни разу не били. И вот пожалуйста, переехал, дров наломал. Всё из-за Кросби с этими его глупостями про респектабельность. Каждый раз одни и те же грабли. Если уж мне непременно нужно иметь дело с чистенькими человечками, то уж лучше – в книгах, а самому жить положенной бродяжьей жизнью. Может быть, на душе было бы не так паршиво, если б эти лягушатники тут, внизу, по ошибке об меня лапы почесали.

Он чувствовал потребность кого-то обвинить, кого-то возненавидеть за случившееся с ним, и ополчился на Кросби.

XXIII. И снова «Встряхни эту штуку»

Рэй вернулся в Канаву, и в Африканском баре Банджо угощал Мальти, Имбирька, Денгеля и нескольких ребят из Западной Африки. Банджо получил извещение из консульства – чтобы готовился к отъезду со дня на день. Рэя бурно приветствовали. Девицы и сутенеры отплясывали под неумолчный грохот пианолы. Банджо предложил переместиться в «их» кафе, где он поиграет, а они пошумят как следует, по-свойски.

Длинная комната в задней части бистро была отведена парням – шуми и веселись сколько влезет. Банджо сыграл для компании «Встряхни эту штуку» – как прежде. Мальти подтянул, то хватаясь за рожок, то просто насвистывая, а парни мычали себе под нос и танцевали. И задняя часть бистро, и главная комната – везде было полно народу: девицы, сутенеры, пляжные парни. Девушки, не скупясь, подливали себе вина из бутылок, громоздившихся у парней на столах. Денгель, который танцевал редко, лихо прохаживался перед парнем из Гран-Басама. Какая-то задорная девица показала на него пальцем и воскликнула:

– Гляньте-ка, как пляшет Денгель. Я-то думала, он только глаза заливать горазд.

Она вклинилась между танцующими, и женское любопытство возобладало над страстью наживы, так что она и не взглянула на малого из Гран-Басама – а ведь тот был в Канаве на новенького и наверняка при деньгах, – и, не сводя глаз с Денгеля, сказала:

– Потанцуй со мной!

Высокий, тонкий, Денгель был хорош, точно стройная пальма. Он склонился над девушкой с обычной своей