Банджо. Роман без сюжета - Клод Маккей

которую они ели. Проснувшись поутру, они уже могли сказать, будет день удачным или нет – это явствовало из того, кто первым попался им на пути. Люди определенного типа – такие, как Человек на Луне, – всегда приносили несчастье. Впрочем, такие суеверия рождались из простейшей логики. Что до Человека на Луне, тут Рэй полностью разделял веру Банджо: вот уж за кем неприятности по пятам ходят.

Когда Рэй вышел из палаты, шофера уже не было, хотя тому ничего не заплатили. Пару дней спустя Рэй его встретил и спросил, сколько должен. Шофер ответил:

– Нисколько ты мне не должен. Когда-то ты был мне добрым товарищем, а теперь помогаешь заболевшему другу и сам не то чтобы богач. За подвоз денег не берем.

Он пригласил Рэя в кафе выпить и рассказал, что скоро женится. В Жопном проулке он шефствовал над одной девицей и получал от нее барыш, и упомянул еще про одну, в каком-то из maisons fermes. Невеста его приехала из деревни. Он похвастался, что она носит длинные волосы и не пользуется румянами.

Однажды Рэй увидел их на улице Республики, на террасе кафе, и был представлен. Девушка была точно такая, как рассказывал таксист, – правда, он не упомянул, что она грузна, простовата и напрочь лишена обаяния. Рэй предположил, что шофер, наработавшись с милашками «на одно лицо», сам захотел жениться на девушке из совсем другого теста. Он купил землю и домик в пригороде и хотел, чтобы Рэй съездил вместе с ним и невестой на всё это поглядеть, но Рэй отказался, сославшись на встречу.

С искреннейшим удовлетворением шофер рассказывал Рэю о том, что помимо законного заработка имеет свой интерес в Жопном проулке и в maison ferme и не пренебрегает никакими хитростями, чтобы обзавестись хозяйством, остепениться и начать вести благопристойную семейную жизнь.

И он являл собой всего лишь пример здравого делового чутья, присущего канавной жизни.

Насчет канавной жизни не следует заблуждаться: бесстыдство было здесь всего лишь средством достичь конечной цели – респектабельности. Вот почему она порой обходилась так жестоко с простыми моряками или пляжными парнями, в своих романтических фантазиях видевшими в ней страну свободы и удовольствий.

Рэй понял, что не сможет и помыслить об отъезде, пока не увидит Банджо после операции. Он делил с пляжной компанией их радости и теперь просто не мог покинуть их в беде, не помочь всем, что было в его силах.

Ему хотелось сохранить в неприкосновенности образ, оставленный ему пляжной жизнью – веселой, вольной, дебоширской, подчиненной выдержанному ритму Канавы. Он чувствовал, что и время, и обстоятельства, и случай – всё сложилось так, что она исполнилась особенной, неповторимой притягательности, которой он больше никогда в ней не обретет, и желал бы, чтобы она навек осталась в его памяти такой, какой он увидел ее сначала.

Но в жизни столько артистического упрямства – обрушить свой тяжелый кулак на самый великолепный замысел, разрушить в пыль милую сердцу выдумку ей – раз плюнуть. Так непрошеное возвращение Человека на Луне стало первым звеном в цепочке событий, существенно преобразивших и дополнивших впечатление Рэя от Канавы, которое он так надеялся сберечь неизменным.

– Раз уж доктора собрались меня почикать, друг, – сказал Банджо, – ты бы написал моим домой.

С одной стороны, у Банджо имелось свидетельство об увольнении из канадской армии и потому он мог в определенном смысле считаться британцем, с другой стороны, во Францию его депортировали как французского гражданина; и вот, в преддверии операции, скрепя сердце, Банджо наконец вспомнил о том, что его дом – Америка. Родители его давно умерли. Осталась только тетка, которая жила в каком-то из городков Хлопкового пояса. Она вырастила Банджо и его брата, который погиб подростком. Банджо дал Рэю теткин адрес. В последний раз он виделся с ней в 1913 году и не знал, переехала она или всё там же, жива или умерла.

Еще Банджо попросил Рэя дать знать Дорогуше Бланш, что он угодил в больницу. Рэй выполнил просьбу, но Дорогуша Бланш так и не покинула свой пост, чтобы навестить Банджо. Латна тоже к нему не приходила. Она поклялась, что с ним покончено – ведь он человек без расовой гордости. Но дала Мальти денег, и на эти деньги Банджо накупили всяких замечательных вещей.

Парни снабжали его сигаретами и сладостями, хотя пляж сейчас меньше всего походил на рог изобилия. Вино пить запретили. Кораблей было мало, и у попрошаек настали трудные времена. А вот Рэю улыбнулась удача. Он пристроил стихотворение, и одной покровительнице поэтов оно так понравилось, что она послала ему в подарок деньги.

Через неделю после того, как Банджо уложили в больницу, в воскресенье, Рэй и Мальти принесли ему на ужин курицу. Курицу купил Рэй, а Латна приготовила. Когда Рэй сказал, что отнесет угощение Банджо, она слабо воспротивилась – но мешать не стала, да к тому же дала миску.

Hotel Dieu[62] (так называлась больница) в воскресный день превращалась в какой-то немыслимый макабрический пикник. Возвышаясь на холме, она нависала над Канавой, точно огромная серая спасительная скала. Вершина надежд на спасение для всех страждущих. Чуть пониже располагалась церквушка, во дворе которой был прибит к кресту деревянный Христос. Через дорогу от церкви был полицейский пост. Те пациенты, что не были прикованы к постели, толпились на двухъярусной веранде. Канавные девицы с повязками на глазах, с разбитыми ртами и носами; проститутки – у кого ножевое ранение, у кого рука на перевязи, кто ковыляет на костылях: все сплошь жертвы похотливой необузданности; хромые юноши со впалыми щеками; несчастные прыщавые дети с подтекающими, косящими глазами; язвенники – мужчины и женщины средних лет; старики, которые заново учатся передвигать ноги. Точно на какой-то гротескной картине, с карнизов свешивались обнаженные багровые культи – то, что осталось от рук и ног лежащих на койках поближе к окнам. И сюда-то приходили друзья и семьи – что рабочих, что канавного отребья, – чтобы разделить с пациентами священный воскресный обед. С ними являлись и дети, и каждая группка обступала койку своего больного, чтобы вволю наесться и напиться красного вина в витавших вокруг запахах йода и эфира.

Банджо с удовольствием поглощал курицу и расспрашивал, что новенького слышно в Канаве. Мальти рассказал ему о каких-то индийских матросах (он называл их «кули»), которые накануне вечером заявились в Африканский бар из борделя. Они жаловались, что у них отобрали все деньги, а самих выставили на улицу. Они пошли к полицейским, а те сделали вид, что не понимают их речи. И вот они пришли в Африканский бар – может, кто-то из черных им переведет.

– Я их спр’шиваю, – говорил Мальти. – Какого,