Повести Варшавского - Сергей Викторович Мартьянов

Цифры Альбина не понимала, её более интересовали черняки под глазами на худощавом лице юноши.

– Это Рут из школы, – пояснила Наташа.

– Не поняла, кто?

– Толя из одиннадцатого «А». Его все зовут – Рут.

– Ну хорошо, приятно познакомиться. Спускайтесь к нам. – Альбина протянула руку, помогла Толе сойти со стула, сняла свой пуховик и отдала ему. – Имя у вас непонятное, что оно означает?

– Английское слово «root» означает «корень». Пишется «эр» два «о» и «тэ». Четыре буквы и три звука. Как обычно у них: пишется «Лондон», а читается «Ливерпуль». Мы говорим, например, роутер, а они говорят рутер, понимаете. – Рут приспособил пуховик Альбины Алексеевны на плечики, снял свою куртку с крючка и начал одеваться.

– Мойте руки, будем обедать и… О-о нет! Сначала я, а потом вы, – распорядилась Альбина и внезапно исчезла в туалете.

Когда она вышла, Толи в квартире уже не было.

– Сбежал?

– Ушёл, как тебя приспичило знакомиться.

– Голову надо мыть, если человека приглашаешь. Посмотри на себя… чучело.

– Много ты понимаешь.

– Что я не понимаю!

– Пушистые волосы – это красиво, но не сексуально.

– Откуда знаешь?

– Читала.

– Сидишь сутками в тик-токе, вот и роутер сломала.

– Каналов много. – Наташа вспомнила смешную порнографию, улыбнулась и шёпотом застенчиво сообщила маме: – Знаешь, у него фамилия – Бирон…

– Круто. Я и не знала, что у вас аристократы учатся. Бироншей хочешь быть, – поняла Альбина, и обе разом рассмеялись и долго ещё, до слёз хохотали.

– Ой, не к добру, не к добру. Что-то мне так весело и распирает! – причитала Альбина.

– Папе только не говори, – попросила Наташа.

II

Двухэтажный деревянный дом с пластиковыми окнами и остатками резных наличников ни страха, ни уважения не внушал. Вход со двора. На тамбуре красная табличка с буквами «Военный комиссариат». Наташа подробно изучила все надписи. На фасаде, на левом углу – две таблички. Одна железная с эмалированным овалом и словами «В сердцах и памяти навечно… погиб в Сирии». Другая, старинная мраморная с выбитыми золотом буквами: «В годы Гражданской войны… здесь размещался штаб Восточного фронта…» Сбоку, на торце здания – яркая табличка с букетом красных гвоздик на синем фоне и длинным белым текстом: сколько человек в годы Великой Отечественной войны военкоматом было призвано и сколько погибло. Примерно получалось: сколько призвано, столько и погибло, но не все, конечно. Не ясным было число воинов, вернувшихся домой. Его не было. Возле этой таблички Наташа задержалась. Ей стало интересно, и она сосчитала разницу, получилось 86 человек, не много и не мало. «Эти тоже уже умерли», – эта тусклая мысль посетила её, но не затронула.

Наташа пришла заранее, так само у неё получилось. Ни вещей, ни цветов на проводы Толи она не принесла, пришла с пустыми руками, даже рюкзачок свой не взяла. Мама сказала, что нужна юбка ниже колен и платок на голову. Наташа не спорила. Альбина быстро её одела, сунула в карман чистый носовой платок и сказала: «Когда Толя станет тебя фотографировать, ты не веселись, а то он на фото будет глядеть и думать, что ты в это время с кем-то развлекаешься. Он тебя другим ребятам будет показывать и надо, чтобы обидных фантазий на твой счёт не было. Не было ни у кого. Ты не понимаешь ещё, насколько ревность сильное и дурное чувство. Будь умницей».

Люди прибывали медленно, по два-три человека, держались друг от друга на расстоянии и в общие разговоры не вступали. Призывников – не более двадцати. «Школьников», таких как Толя – пять-шесть человек. Остальные – старше. Один, в бороде и очках, совсем взрослый. Его никто не провожал. В ожидании построения бородатый столбом стоял в середине двора, и Наташе сделалось его жалко. «Хоть бы рюкзак свой снял, тяжёлый же», – подумала она и вспомнила, зачем пришла, – обернулась и увидела Толю. У него был брезентовый, с кожаными ремешками рюкзак. Такие рюкзаки Наташа видела в кино и в советских книгах. Одет он был в чёрные брюки, белую рубашку, синюю безрукавку и старую куртку – во всё школьное, что уже не жалко и не по размеру. От этого он показался ей настолько знакомым и близким, что Тата вспыхнула и вместо приветствия сказала рвущиеся из неё слова:

– Я буду ждать тебя!

– Не торопись, не обещай без надобности, – остановила её порыв мама Анатолия, Изольда Анатольевна. – И ты не проси, не мучай никого обязательствами. Что должно, то и будет.

– Да, хоть сегодня не причитай. Я твою песню с детства помню: «Не верь, не бойся, не проси». – Рут обнял Наташу и тихо пояснил: – Я когда родился, громко кричал, громче всех в роддоме, и мама тогда решила, что я – бандит и зоны мне не миновать. Вот так, с самого дня рождения она готовит меня к лишениям. За меня не волнуйся, я готов к любым испытаниям и не пропаду хоть где. Я верю тебе, но боюсь, что бросишь, и прошу: не делай этого. Спасибо, что пришла.

Наташа хотела заплакать, чтобы правильно всё получилось, и не смогла. «Вот мать у него, она, верно, не плачет никогда. Толя говорил: „У меня не мать, а железная Изольда!“. А моя? То ржёт, то плачет, то сутки моросит. Слякоть».

– Сфотографируй меня на память, – попросила она Толю.

– Встань здесь, на фоне таблички.

Наташа подошла к тамбуру, и скромные слёзы увлажнили её взгляд. Так и вышло, Рут сфотографировал её на память и на горе себе.

– Толя, помни главную задачу. За двенадцать месяцев ты должен укрепить своё здоровье. Главное, спокойный длительный сон. Второе, спорт. Выполняй все распоряжения. Командиры – добрые люди. Не уклоняйся от физической работы. Тебе надо набрать вес. На сортировке запишись добровольцем во флот или артиллерию.

– Да помню я всё. Дед, уже прадед Судаков, бился под Севастополем. Представляешь, там не все погибли, мой выжил, в концлагерь попал, в тюрьме год сидел и оттуда его на фронт отпустили. И выжил. Другой, Степан, на «сорокопятке» воевал, это пушка противотанковая. На фронте она называлась «Смерть врагу – конец расчёту». Они в броне, в танке, а расчёт орудия в голом поле. Один на один, прямой наводкой! И что удивительно, Степан выжил, вернулся. И третий дед вернулся…

Наташа внимательно слушала Анатолия. Слезы высохли быстро, и чистый взор её уже не выражал ничего, кроме спокойной гармонии и вызывающей восхищение красоты. «Здоровая девочка, ни черняков, ни мешков под глазами». – Эта мысль примиряла Изольду Анатольевну с неизбежным.