Повести Варшавского - Сергей Викторович Мартьянов

– А я выйду, перекурю.

Когда отец Наташи вернулся, официант их стол успел освежить, принёс ещё пять кружек, чёрные сухари, выставил букетик фальшивых гиацинтов и, главное, за столом появились Альбина и дочь. Леонид Васильевич не удивился, они пришли вместе. И сигнал он жене дал, мол, всё рассказал и дальше действуй сама. Женщины за столом молчали и смотрели в пол. Рут понимал, что пришли они не говорить и оправдываться, а слушать его слово.

– Леонид Васильевич и Альбина Алексеевна, закон на нашей стороне, и я решил. Первое, вы сообщите кому надо, что Бирон откинулся со срочной. Второе, свадьба будет через две недели, в загсе предъявим справку о беременности, нас быстро зарегистрируют. Третье, ребёнок Наташи – мой ребёнок, он будет в паспорте и свидетельстве зарегистрирован Бироном. Жить будем у меня. Наташу я заберу у вас. Муслиму можете передать: убью сразу, как пса. Он мой кровник по шариату.

Наташа утупилась в стол. Леонид Васильевич молчал. Сказано было так много, что он медленно примерял на себя решения Анатолия, шелушил каждое, тщательно разбирал слова, думал.

– А мобилизация, вдруг объявят? – спросила Альбина.

– Мобиком я не пойду. Только по контракту, у меня специальность есть и несколько значков.

IV

Родовые схватки начались в срок, но как обычно – внезапно. Толя определил Наташу в платную палату. Рут хотел присутствовать на родах с целью моральной поддержки, и потом он стремился обрести ребёнка сразу, с его первых минут самостоятельной жизни. Наташа стеснялась его присутствия и навязчивой заботы, но переубедить его не пыталась. Последовательность и целенаправленность действий мужа стесняла её в привычках. Он прокладывал дорогу, а она плелась в обозе, спотыкалась на кочках и утешалась мыслями о замужней судьбе, но когда начались роды, личные проблемы забылись. Толя стал для неё и надеждой, и опорой… «Дыши, работай. Дыши, работай», – слышала она голос Толи и тужилась, кричала, терпела, терпела и тужилась…

– О-о, сам вышел, вылез головой вперёд, – сказала акушерка и показала ребёнка Толе. – Поздравляю, хороший парень!

Семью Биронов выписали из роддома на четвёртый день.

– Через месяц вы ребёнка не узнаете, – медсестра указала на плакат с изображением Богоматери с Младенцем. – Красавчик будет, как на картинке.

– Я и не думаю ничего, отличный парень. – За три дня в роддоме Толя приноровился к младенцу и действовал уверенно, на одной руке держал свёрток с ребёнком, а в другой солидный букет и коробку конфет.

– Внизу вас ожидает фотограф… Он сделает первый альбом малыша.

– Да, обязательно, я альбомы его видел.

Толя убедил мать и родителей Наташи, что фотографироваться необходимо и не один раз, а по сценарию, чтобы получился альбом. Его поддержала Альбина Алексеевна. Дружно они реализовали сценарий фотографа в полном объёме. Ребёнок переходил из рук в руки и ни разу не пискнул.

– Не сомневайся, – заверил мать Толя, – голос у него громкий. Он хороший, пока спит.

– Какое имя написать? Вы решили? – спросил Анатолия фотограф.

– Василий.

– Да, Василий, – повторила Наташа, – пишите полное имя Василий Бирон.

– Мне нравится, – после некоторой паузы сообщила Лиза. – Честно, честно. Царское, редкое имя, звучит солидно.

На выходе из роддома их встретила группа мужчин во главе с отцом Муслима, в руках которого был шикарный букет.

– Его здесь нет, – успела тихо шепнуть Наташа, так что её все услышали.

Отца Муслима она не знала, но догадывалась по тому, как старый бородатый косил глаза на неё, что это он.

– Вах! Девочка, покажи внука дедушке.

Ребёнок был на руках у Анатолия, поэтому образовалась пауза, которой сполна воспользовалась Лиза. Она опередила сына, взяла букет, швырнула его на землю и ударила деда по лицу, раз, другой, третий. Хлестала, пока его не закрыли подоспевшие родичи.

– Вон с глаз моих, чтоб провалиться вам под землю, вор, предатель, старый развратник! Какое чудовище ты вырастил? Труса и насильника! Сын твой девочку изнасиловал и бежал, бежал от мобилизации, трус и дезертир твой сын! Чтоб ты деньгами своими подавился. Позор тебе вечный, муки в огне! Я, Изольда Бирон, проклинаю тебя, сына твоего и род твой!

На шум вышел персонал роддома и посетители. За спиной Изольды образовалась угрюмая толпа. Гости отошли к машинам, один из молодых оправдывался и кричал:

– Муса не трус, Муса не трус. У вас своя война, у нас своя война! Слава Украине! Украине слава! – Но на этих словах его заткнули, заставили замолчать свои.

Изольда не молчала ни секунды, она неистово проклинала всех, пока машины не скрылись, и никто не пытался её остановить.

– Ну, ты дала им! Я со страху чуть не обсикалась, – хохотала Альбина. – Я так не могу, ой, не могу. «Чтоб деньгами подавился… муки в огне… я, Изольда Бирон, проклинаю тебя!» – Ой, не могу…

Леонид Васильевич вёл машину плавно, аккуратно объезжал ямки и сопел. Он настроился на драку, последний раз дрался в армии, бились стенкой с дагами и чехами, бились чем попало, камнями, палками… Тяжёлое воспоминание вернулось, адреналин давил на глаза.

– Заклинания имеют силу. Меня отец научил. Он матерился не как зэки, ме-ме, ни дикции, ни звука, а громко в голос и при этом проклинал. Королёва на работе все знали и боялись. Уж этим от него бы точно досталось, матюгами он крепко народ гонял.

– И где он работал?

– В Оперном театре… не-е, не актёром. Инженер по отоплению и ремонту. Пил, конечно, но алкоголиком не был… Фантазёр, выдумщик, хохмач – за это его все любили.

– Мама, а отчего ты решила, что Муслим дезертир и бежал, ты точно знаешь?

– Не знаю, но догадалась. Если бы он был здесь, то сам бы пришёл с букетом и телохранителями.

– Зачем ему, когда мы всё по закону решили.

– Что им закон?! Он бы пришёл, чтобы унизить тебя и показать, кто в городе хозяин. И отец за этим пришёл, но обломался.

– Здорово ты, но меня всё потряхивает… – вспомнила гостей Альбина.

– Не бойся. Как мобилизацию объявили, так которые с деньгами, все за границу дунули, местные хвост поджали, – сказала Изольда.

– Приеду домой, фотки у себя выложу. Надо жить открыто, мы не воруем. Наташь, чего молчишь?

– Деда этого боюсь.

V

Служба в армии быстро забылась. А что там помнить? Двенадцать месяцев! Устав учили. Присяга была, на которую к нему никто не приехал. Потом боль в ушах от пальбы, Рут и не думал, что орудия так громко стреляют. С рождения его стихией было пламя. В огненную душу Анатолия более зашли