Рассказы - Фируза Замалетдинова

– Этот Халиулла-бабай всё дурачит головы детей.

Старуха Масрура привыкла уже не придавать значения острому языку своего старика. Когда надо, умеет каждое его слово пропускать мимо ушей.

Сегодня старик неожиданно собрался в сельский магазин.

– Покурить бы. Чего-то молодость вспомнилась. Ночами сон не идёт, – бормотал под нос и обратился к старухе: – Тебе говорю, в магазин не собиралась? Говорят, сегодня туда пуштальон не заходил.

– Не смейся над людьми, знай себя, – сказала старуха невозмутимо. – Рубашка у тебя износилась. Хорошо бы посмотреть новую рубашку тебе… Да, хорошо бы! – И за стариком вышла на улицу.

– В сегодняшней пуште лишь одна весть, – начал разговор Халиулла на перекрёстке улицы. – Про Америку пишут. Нищих немало, говорят. Один говорит, богатая страна, другой – нищих много. Не поймёшь эти газеты…

– Наверное, много, много, – согласилась старуха. – Ты не разбогател, случайно? В лотерею не выиграл ничего? Мысль о магазине никогда раньше в голову тебе не приходила…

– Не шуми, – сказал старик, – не болтай много.

В магазине он долго не мог начать разговор. Ходил взад-вперёд.

– Доченька, – шёпотом сказал потом продавщице, – нет ли у тебя, чем подымить, вроде табака?

– Зачем тебе, Халиулла-бабай?

– Духтыр велел. Не могу спать.

– Сигареты только остались, дороговато будет.

– Тебе говорю, что-нибудь нужное посмотрел бы хоть. Рубашка износилась вот, – сказала старуха недовольно.

– А-а-а, рубашка, говоришь…

Взяв из рук продавщицы красивую пачку, старик незаметно засунул её в карман. – Износилась, оказывается… Доченька, у тебя нет ли рубашки, которую не надо вообще стирать?

– Какая она бывает, дедушка?

– Моя старуха – пуштальон, стирать времени нет.

Продавщица, округлив глаза, несколько мгновений пристально смотрела на деда и звонко рассмеялась.

Масрура бросила сердитый взгляд на старика.

– И-и, сказала бы уж, насмехается ещё. Вон, ходи в шубе. Говорят, её вообще не стирают.

Старику выбрали рубашку с белым воротником.

– Белая рубашка к его фигуре подходит, к языку не подходит, – сказала старуха. – Всю жизнь был такой, с деревянным языком… Что поделаешь, не стесать ведь теперь.

Когда вернулись домой, усевшись друг против друга, они вдвоём пили чай с мёдом-лимоном.

– Ягнёнок Халимы вчера со стадом не вернулся, – начала разговор старуха.

– Вернётся. Зачем он тебе сдался, этот ягнёнок?

– Жалко же. Столько расти…

На мгновение установилась тишина. Гул самовара на столе, дуновение старика на чай распространялись по дому приятной мелодией.

– Корова Халисы, оказывается, даёт в день по два ведра молока. Тёлкой выглядела невзрачно.

– Пушты не пришла ещё? – спросил Халиулла, будто не слыша её.

– Минсылу утром заходила. Ты спал. Не стала уж будить. Принесла за прошлые дни. Вечером должна прийти новая.

Старуха на край стола сложила целую кипу газет.

– Про Америку пишут, – сказал старик. – Народ там очень ленивый, оказывается. Едят полуфабрикат.

– Это ещё что такое?

– Это значит, что не любят варить суп.

– Времени нет, наверное.

– Наверное, нет… и у тебя нет. Пушту разносишь…

Он, сунув кипу под мышку, лёг на свою кровать.

– Разве поговоришь с таким, – сказала старуха, перекатывая чашечки в тазике с водой. – Еда всегда готова…

Она посмотрела на захрапевшего старика, на цыпочках вышла из дома и заторопилась к дому Халимы.

– Не нашёлся ли ягнёнок? Пусть бы уж нашёлся. Не дай Бог потеряться совсем. Надо заглянуть и к Халисе. Может, корову уж подоила. Не сможет ли стаканчик выделить с вечерней дойки. Было бы хорошо к утренней каше.

Когда старик проснулся, старуха, свернувшись калачиком, посапывая, предавалась сладкому сну. Халиулла долго лежал, глядя в окно. Свет луны снопами врывается и бередит душу. К тому же видел странный сон. Будто старуха в молодости. На плечах сумка почтальона Минсылу, заполненная газетами. Сказала: «Я очень сильно тебя люблю, мой Халиулла» и куда-то исчезла.

Старик, ещё не в силах прийти в себя от лунных лучей и виденного сна, погружённый в сладкие думы, ткнул локтем в ребро старухи:

– Тебе говорю, когда-нибудь ты любила или нет?

Старуха, вздрогнув от испуга, открыла глаза:

– Что? И так придурковатый был. Или уж совсем… Среди ночи будишь…

Она повернулась на скрипучей кровати и легла спиной к старику.

Халиулла, лёжа на спине, склонив голову, долго смотрел на луну. Жизнь проходит. Ни разу не слышал слова «люблю», проклятие. А сам?.. И сам не говорил. Даже любя, об этом не давал знать своей старухе. А такие лунные ночи, наверное, бывали. Так же стремительно падали его лучи. И луна хитрая. Её мне, меня ей показывала, наверное, в сплошных лучах. Глядя ей в глаза, наверное, я думал: «Смотри, какая она лучистая, моя дурёха». Всё забыто, всё осталось позади.

– И газеты бинауат, – произнёс старик, – не научили разговаривать. Доить коров, убирать навоз научили. А сон был красивый. Хоть каждый день будет сниться, не надоест.

Он сполз с кровати. Кипу газет зажав под мышками, на ходу надев большие галоши, вышел во двор. Душу встрепенул тёплый вдохновенный ветерок. В этот момент ему почему-то захотелось сидеть под ивой на скамейке у ворот, купаясь в лучах луны. Сделав несколько шагов, он услышал звонкий смех и остановился. Тащившиеся по пыли галоши заглушали колокольный звон смеха. Он отбросил их в сторону и в одних носках шагнул в сторону ворот.

– Люблю я тебя, Айзира моя!

– Глупый ты, – сказала девушка. – Хоть и глупый, я тоже люблю.

У старика уши навострились. «Ох, времена! Молодые же они, тилибизыр смотрят, книги читают. Не досталось нам, не досталось».

Улыбаясь, старик развернулся, дошёл и сел на крыльцо. Вдруг со страшным скрипом открылась дверь.

– В ночь-полночь, – ворчала старуха, громко гремя кумганом, что держала в руках. – Петли смазал бы. Соседи могут проснуться…

– Ты же спала, храпя, когда я уходил…

– Будто мне восемнадцать лет, храпя спать… Ночь очень хорошая, – сказала старуха, смягчив голос. – У Халимы ягнёнок так и не вернулся… У Шафики корова отелилась.

Старик газеты из подмышек разложил на крыльце.

– При лунном свете газеты хочешь читать? С ума сошёл, что ли?

– Буду читать, – сказал старик. – Почему бы не читать?

Он из кармана брюк достал очки с резинкой, надел их.

– Не видно, оказывается. Только крупные различаются. «Калхуз «Ворошилов» победитель», – прочитал он по слогам. – Это про молоко. И читать нечего. А в других странах… в Америке что делается?

Шурша, он что-то поискал, не найдя, свернул газеты обратно.

– Ничего не пишут путного, подходящего для чтения, – сказал он обиженным голосом. – Зачем нам, старикам, молоко? Молодые были – работали. И навоз убирали. И победителями были. И детей вырастили. Пожилым людям нужно что-то поинтереснее. Чтобы, читая, можно было найти утешение для души. Писали бы так, чтобы казалось,