Рассказы - Фируза Замалетдинова

Вот Малика, продираясь сквозь снежные сугробы, бежит к ней. Вслед тащится тёмная-тёмная, как платок Марии, ночь. Какая-то неприятная, тревожная ночь.

– Сними ты этот чёрный платок, – сказала ей однажды Малика.

Мария достала из шкафа белый платок и повязала ею голову. В этот день женщины в поле впервые обратились к ней «Марьям».

– Оказывается, белое идёт тебе, Марьям…

– Красавице и овсяная солома идёт, – ответила она.

Сколько лет с тех пор прошло. Сколько лет, как они уже живут без мужей. Считать – не сосчитать. К удивлению подруги, она опять разыскала тот чёрный платок. Малика попыталась отговорить её:

– Чёрный цвет лицо темнит. Нам теперь это не идёт, не повязывай голову им.

– Не мешай Малика, повяжусь-ка я, – сказала и таинственно посмотрела в глаза подруги. Печально нагнулась и раскрыла две дубовые дощечки, ведущие в подпол.

Малика оторопела от неожиданности. Там, при свете свечей, виднелись иконы, большие кресты.

– Белый платок повязала я только для того, чтобы угодить вам. Подпол, чёрный платок – моя настоящая жизнь, Малика. До сих пор никто об этом не знал. Даже муж и дети.

– Зачем тебе всё это? Галима твоя и Галия увидят. Нехорошо будет. Чуждаться тебя будут.

– Не будут, – Мария тяжело вздохнула. – У меня к тебе есть самое большое завещание…

Старуха кашлянула. Немного помолчала.

– Какое завещание? – спросила Малика.

– Помру, не хороните меня, пожалуйста, в вашем деревенском мусульманском кладбище.

Старуха Малика, шага не сделавшая за пределы деревни, не могла представить себе о существовании каких-то других кладбищ.

– Что ты болтаешь чепуху? Рассудка лишилась, что ли?

– Нет, – сказала Мария. – Спустите меня в Шемуршу. Что-то мне нездоровится.

Шемурша – чувашская деревня в семи километрах, райцентр. Она расположена заметно ниже деревни, поэтому поездку туда обычно называют «спуститься».

– Нет, нет, – сказала Малика. – У тебя дочери… Подумай хорошенько. Обе выросли у нас на глазах. Они же креститься не умеют. И зятья наши люди.

– Дочери мои и «бисмилла» не умеют говорить, – с сожалением произнесла старуха.

– Всё равно думай ещё, завтра поговорим. Могила покойного мужа твоего тоже не в Шемуршах, а в деревне. Жила ты с ним любя.

Малика ушла от неё, не попрощавшись. У самой болело, покалывало сердце. Всю ночь не могла уснуть.

И вот вновь, продираясь сквозь снежные завалы, бежит к соседке.

Открыв дверь, она сразу заметила, как в подполе пламя одинокой свечки рвалось кверху. Чёрные кресты, люди на иконах, желая что-то сказать, выстроившись, смотрели на неё.

– Марьям, – крикнула она. – Соседка!

Старуха молчала. Малика нашарила и включила свет. Глаза по дому искали соседку.

Нагнулась, заглянула в так напугавший её однажды подпол. Мария была там.

Не осмелившись дотронуться до бездыханного тела, она метнулась на улицу. Скорее постучала соседям:

– Старуха Мария умерла, – сказала она. – Что будем делать?

Дома собрались жители деревни. Подошли старушки с прихваченными кумганами. Выстроились чётки, образовав круг. Проводить покойника, кто бы ни умер, было делом старух. Однако взгляды устремились в подпол.

К приезду Галимы и Галии из соседней деревни подпол был ещё открыт.

– Что будем делать? – спросила одна из старух. – Возьмём грех на душу?

Обе дочери молчали…

Тут Малика:

– Она завещала отвезти её на чувашско-русское кладбище в Шемуршах…

Все собравшиеся лишились дара речи. До этого из деревни никто шагу не сделал на чувашское кладбище.

Тревожность той ночи видела только Малика. Ох и длинна же была та ночь! Люди приходили и уходили. Коли отпала необходимость читать молитву у покойника всю ночь, и старух почти не осталось. Малика не осмеливалась бросить соседку.

Утром завыла вьюга. К воротам подъехала машина с мужчинами, вооружёнными лопатами.

Надо обмывать старуху или нет, во что её одеть, в деревне никто не знал.

– Не будь завещания, помыли бы её честь честью и похоронили бы в нашем кладбище, – сказал кто-то.

Не снимая плюшевого пальто, старуху укутали в красную скатерть и уложили в кузов машины, а сверху укрыли одеялом.

В этом пальто она пришла в деревню невесткой. С первого дня в каждом доме стала своим человеком.

Её особенно уважали деревенские мужики.

Вместе с Марией в деревню пришло новое ремесло: варить самогон. Её водили из дома в дом. Деревенские женщины все превратились в этом деле в спецов.

Дом ли ставить надо, крышу крыть, нужна была Мария. Постепенно без самогона и солома не стягивалась и сено не косилось. Его надобность всё возрастала и распространялась. Сегодня мужчины, забывшие о том, что это связано с Марией, провожали её. Многие из них уже прихожане мечети. Сейчас бокалы в руках их внуков…

– Ладно, на кладбище есть, наверное, какой-нибудь сторож, переспросим. Похоронить её надо, как сама хотела, – сказал кто-то.

На этом разговоры кончились. Машина тронулась в путь.

На улице выла вьюга.

В этот день деревня себе места не находила. Жаль было и мужчин, вызвавшихся провожать старуху Марию.

Нашлись знающие, как предать земле старуху Марию по своим правилам. Им заплатили четырьмя поллитровками. На обратном пути мужчины молчали, точно проглотили языки. Пробудили их от такого состояния лишь две точки, пробивающиеся сквозь метель.

В такой день, когда у приличных людей и собаки не выходят на улицу, чьи это дети?

Мужчины зашевелились, опустив ушанки, завязали шапки.

Между тем машина достигла теней и остановилась. В кузов запрыгнули розовощёкая, как спелое яблоко, девушка и высокий парень, чьи брови окутал снег.

– Ты Гарифуллы сын ведь? – спросил один из стариков.

– Да.

– Девчонка чья?

– Она – невестой будет, – сказал парень. – Звать Марией. Вернётесь, заходите на никах.

Парень будто поймал красивую птицу, радостно улыбнулся.

А в кузове выл буран…

Он, нарушая тишину, налетал на лицо и руки, застилал глаза.

Буран не успевал замести следы ног около ворот. В каждом доме сквозь замёрзшие окна были заметны тени людей. Деревня ждала возвращения мужчин.

Почтальон, старик и любовь

– Бабушка Масрура! – крикнула Айзира.

Из открытого окна показалась бархатная тюбетейка старика.

– Заходи, доченька, заходи.

– Не буду заходить, дедушка, бабушка Масрура была нужна…

– Пушту разносит она, доченька. Утреннюю пушту. Зачем она была нужна?

– Мама звала. Что-то телёнок захворал.

Старик, устремив взгляд в синее небо, хихикнул. Подняв и опустив щеколду открытых ворот несколько раз, Айзира повернула домой. «Почтальон Минсылу-апа заболела, что ли?» – подумала она про себя.

Домашним сказала:

– Бабушки Масруры нет дома, она начала работать на почте, – и, подхватив коромысла и вёдра, пошла за водой.

Все засмеялись, закрыв рот руками, говоря