Рассказы - Фируза Замалетдинова

Тут с охапкой дров вошла Мунира, с шумом бросила их около печки. Старик растопил печку. Это пламя обновило радость сердца, возникшую, когда осталась в живых в доме чувашской старухи.

– Кто, кроме нас, посеет, Имаметдин-бабай, – сказала женщина, бессильно улыбаясь.

Ревнивая

Неожиданно, как вихрь, сметая всё на своём пути, ворвалась она в комнату.

Иногда бывает так: о приближении бури предупреждают тёмные тучи, люди покрывают зеркала большими полотенцами, затыкают отдушину печной трубы, а окна забываются. Вихрь лавиной налетает на незапертые на защёлки окна. Комната заполняется пылью-землёй, занавески, колыхаясь разъярённо, тянутся до двери. Вот тогда в душу забирается тревога. Не то чтобы сильная, но кажется, что впереди что-то ждёт.

Сагида, пережив это состояние, бросила взгляд на окна, они закрыты, на голубом небе мерцают огромные звёзды, не жалея ярких, как нити вышивки, лучей, щедро улыбается луна. И ворвавшаяся в дом посторонняя женщина напоминает неожиданную бурю. Вот она по ходу стянула с головы тёмную шаль, бросила на спинку стула и дошла до стола в середине комнаты. Одним взмахом смела лежащие на ней бумаги.

– Что же это означает, кто же она такая? – сама себе задала вопрос Сагида и, не найдя ответа, обессилев, пристально смотрела на гостью.

Хоть и казалось, что у незнакомой гостьи есть внутри какая-то радость, но на ней не было лица, оно побелело как полотно. Измятая физиономия, усталая, никогда не видевшая пудры-помады. К её хлопчатобумажному пальто прилипли мелкие пучки пуха. Исстрадавшиеся по крему сапоги покоробились от изношенности. Сдвинув ногой в сторону рассыпавшиеся по полу бумаги, гостья с шумом поставила на стол тяжёлую сумку. Затем вытащила измятую белую скатерть и узелок свой переместила на стул. Постелила скатерть на стол и ладонями разгладила её. Как будто она здесь не первый раз, словно в этой комнате нет ничего, что было бы ей чуждым.

– Скотина, – сказала она, – клянусь Богом, скотина…

Сагида, не моргая, смотрела на непрошенную гостью.

Женщина за минуту на скатерти расставила тарелки одноразового пользования. Посередине водрузила лёгкие, пышные лепёшки, приготовленные на масле. Что они удались, видно издали: как губка – сожмёшь в кулаке, тут же возвращается в своё былое состояние.

«Есть же на свете умелые женщины! Есть же дорогие женщины!» – восхитилась Сагида внутренне. Здесь она подумала о муже. «В последнее время и горячую еду не видит, бедняга мой… Всё в дороге…»

– Скотина, – сказала женщина, – точно скотина… Айда подходи, за это! – она с глухим стуком поставила на середину стола дешёвую бутылку и уставилась на хозяйку.

Сагида, с трудом оторвавшись от стула, в каком-то странном состоянии шагнула к ней. «Ну кто же это? По крайней мере кто «скотина»? Страшно даже близко подходить, «белоголовкой» шарахнет по лбу, Боже упаси! Потом доказывай, что ты не верблюд… В ближайшее время праздников не предвидится, очевидно, по ошибке зашла эта женщина», – подумала она.

– Айда, садись, – сказала гостья, подвинув стул поближе к столу и, сняв пальто, швырнула его на скамейку в переднем углу.

– Всех знакомых перебрала. Никак не могу припомнить, – сказала Сагида. – Кто же вы будете?

– Не имеет значения, – ответила та жёстким, резким голосом. – Я Вас хорошо знаю. А с сегодняшнего дня не буду желать знать. До сих пор, ах какой Вы были знакомой моей! Ох какой были знакомой! – Её голова в этот момент раскачивалась и раскачивалась, как стрелки часов.

У Сагиды от удивления затуманилось в глазах, румянец пышек на столе, казалось, перешёл на её лицо, будто сквозь зубы гостьи выходили не слова, а горькие чувства души.

– С сегодняшнего дня Вы не знакомы мне. Наконец-то, – повторила она и налила в стакан горькую жидкость. – Айда, за это! – Гостья отодвинула в сторону освободившийся стакан.

– За что это так получилось? – спросила Сагида, улыбнувшись лишь краями губ. – Всё же не поняла. Кто же Вы?

– Жена Коли…

– Которого Коли?

– В вашем цеху сколько их? – спросила она растерянным голосом.

– Один только. Его жена за двадцать лет ни разу не приходила на работу. Не может быть, – сказала Сагида. – Да, да, в начале марта исполнилось двадцать лет, как я увидела его впервые. – Она как будто хотела ещё что-то вспомнить, на лбу сложились складки, как меха гармони.

Человеку со стороны эти складки, да, глубокие складки показались бы тоскливым напевом о проведённой на работе жизни. И гостья торопилась сказать своё слово.

– Мужу моему всегда премию много выписывали.

– У Николая руки золотые, – сказала руководитель цеха. – За что бы ни брался, сделает как литое. Для него нет работы тяжёлой и лёгкой, он знает одно – аккуратно, тщательно выполнить задание. Молодец! Премию выписываю за это. – Она гордо посмотрела на женщину. – Вон сегодня остановился конвейер. Обрыв в цепи в двух местах устранил в течение часа. Ладно, на его смену пришлось. Другие быстро не умеют работать. Тянут, работу в самом начале превращают в нечто неизмеримое явление. И нервы как тянутся. Нет, нет, наоборот, сжимаются… – сказала она, исправляя сказанное. А Вы говорите, премия. Да ещё пришли поблагодарить.

Гостья громко рассеялась:

– Кто говорит, что ради этого пришла?

Она рывком встала со стула и направилась к настенному зеркалу. Облизнула губы, воротник кофты выставила поверх пиджака, как у Сагиды.

– Зеркало ваше не любит людей, некрасивыми их показывает. Впрочем, я не из последних, оказывается, ещё. Волосы только надо вымыть, – сказала она, вертя головой в разные стороны.

– Гм… конечно, нет.

– А ревновала…

– К кому?

– К Вам, – сказала женщина дрожа. – Всю жизнь ревновала к Вам. – Она быстро повернулась к Сагиде и в этот момент стала похожа на бедняжку, потерявшую в море соломку, чтобы ухватиться. Затем вдруг спросила: – Вам не доводилось целый день собирать ягоды?

– Доводилось, конечно.

– Вот так всю жизнь Вы были передо мной.

– Без причины ревновать – грех, – сказала хозяйка. – Значит, вы ревнивая…

– Как же? Коля приходит и с порога начинает повторять Ваше имя: «Сагида сказала так… Сагида дала такое задание… Сагида… Сагида…» Попробуйте двадцать лет слышать это над ухом! Измучившись, на телевизор поставила Вашу увеличенную фотографию. Промолчал. Не сказал даже «зачем поставила», собачье отродье.

– Верно. Все мы мало общаемся с семьями. Времени не остаётся. С сослуживцами больше. Весь день, если считать обеденный перерыв, по меньшей мере выходит девять-десять часов. К тому же впечатления, создавшиеся на работе, и домой приходят, что поделаешь…

– Ревновала, конечно, – сказала женщина. – Тут у неё лицо расплылось в улыбке, будто с неё свалился большой груз: – А сегодня я освободилась от этой напасти.

– Почему сегодня? – удивлённо спросила