Рассказы - Фируза Замалетдинова

А девушки, разговаривая по дороге о платьях, повернули в сторону школы. Весенний ветер играл подолами голубых платьев. Платья и вправду были очень красивыми и были похожи на саму юность…

Школьный сад овеян ароматом цветущих яблонь, запахом молодых зелёных листьев и другими, непередаваемыми благовониями. По земле шла весна…

Жизнь – куласа[24]

– Надо было глубже подтолкнуть… До того, чтобы язык остался под водой… – сказал старик, резко дёрнув на себя санную верёвку. – Замёрзла до синевы, а ещё пытается пререкаться…

– В погребе ты бы тоже замёрз, не будь меня… – Хотя и стучали зубы о зуб, слова Фазыли были понятны. «Слава Аллаху, жива осталась ведь, – радовалась она про себя. Да будет благословен этот Имаметдин-бабай».

– Если тронешься в путь с женщиной, жди беды: в чёрном зипуне она выйдет тебе навстречу, – сказал старик, остановившись у ворот старушки-чувашки. Потом добавил: – Древние говорили, что весеннему льду не доверяйся, если он даже толщиной с перину.

Фазыля, дрожа как студень, с трудом слезла с саней и, волоча обессилевшие ноги, прошла внутрь. Дом был заполнен запахом варёной на пару картошки, возле жарко горевшей голландки с длинным сковородником возилась горбатая старуха.

– Огонь… – произнесла Фазыля, внутренне съёжившись. Ей в этот момент казалось, что её ухваченную диким холодом душу спасёт только пламя этой печки. И не поздоровавшись, прямиком пошла к огню.

– Разреши залезть в печку! – сказала она хозяйке.

– Нельзя! Куда идёшь, глаза выпучив? – Старуха-чувашка схватила её за мокрый рукав, повернула к двери. – Не умирай ты в моём доме. В моей печке не умирай. Сиди там, – сказала она, жестом показав на порог.

Дверь закрыла поплотнее и похлопала ледяную спину женщины.

– Айда, раздевайся. Около печки тебе нельзя. В момент внутрь пройдёт холод и враз в моём доме умрёшь…

Старуха быстрыми шагами пошла к жёлтому сундуку. Придерживая одной рукой крышку, бросила на пол разное тряпьё.

– Одевай! Быстро согреешься. Занавеской закрою, айда.

Не успела Фазыля почувствовать блаженство от сухой тёплой одежды, как на полу напротив порога появилась чаша картошки, сваренная в мундире.

– Ешь быстро, – сказала старуха. – Кожуру не очищай. Пусть в нутро твоё пройдёт тепло. Уплетай с кожурой. Запах чувствуешь?

– Нет…

– Ешь, почувствуешь.

– Ладно, что семена не ушли под воду, Имаметдин-бабай, – сказала Фазыля, дуя на горячий картофельный пар.

Старик молчал. Однако женщина в его взгляде уловила много значений.

«Ох эта война, – говаривал старик. – Будь ваши мужья живы, разве испытывали бы сегодня эти тяготы?» До войны Имаметдин-бабаю более ответственного поручения, чем сторожить скотные дворы, не доверяли. А сейчас, доверив, вручили судьбу женщин всей деревни, даже целого поля. Для пожилого человека двадцать вёрст – не близкое расстояние. Попробуй-ка ты возить семена санками!

Фазыля и сама бесконечно жалела старика. Досадно… Откуда взялась пропасть-яма? Хорошо ещё до чувашской деревни оставалось лишь около версты. Внезапно провалившись, даже не заметила, как со своим грузом очутилась в воде.

«Надо было глубже топить, – говорит ещё, старый. Вмиг вытащил ремень брюк. Наверное, и в деревне слышали, как он кричал: «Хватайся, хватайся за ремень!»

Шуршание льдов под грузным телом, напоминая плач ребёнка, разрывало сердце Фазыли. Как будто её сыночка-малыша, прицепившегося к оконной раме с возгласом «мама, мэм-мэм», вместе с окном принесли и бросили ей под ноги.

– Умирать нельзя! Не надо умирать, – сказала она тихонько и, одной рукой ухватившись за протянутый стариком ремень, другой – за толстый лёд, рванулась наверх…

– Жизнь – куласа, повращается и опять возвращается на исходное, – произнёс старик, вытирая холодный пот со лба. И с глубоким страхом и хитростью взглянул на лежащую на льду, сильно испугавшуюся женщину. Фазыля поняла: старик не бросит её на полпути.

– Чего растянулась, вставай, шагать надо теперь. Быстро-быстро шагать.

Фазыля встала, с подола на лёд скатились холодные капли.

– Шагать надо, бежать надо, – сказала она, испытывая нестерпимый жар во всём теле.

С двумя мешками семян на санках старик последовал за Фазылёй. Они шагали точно по такой же ямчатой, горной тропе, где свою жертву поджидали десятки ям. Однако старик знал: в ледяной, мокрой одежде женщина не сможет далеко уйти. Именно так и получилось. Немного погодя Фазыля начала идти пошатываясь и грохнулась на грязный весенний снег.

– Ложись на семена, – сказал старик, пытаясь поднять её.

– Стыдно же, Имаметдин-бабай.

– Если не хочешь умереть, ложись быстрее, говорю.

– Не умереть бы… Дети ведь есть, – всхлипывала женщина, стараясь вскарабкаться на мешки.

Хотя местами мягкая горная глина посхватывала полозья саней, расстояние до деревни старик прошёл очень скоро, как ветер. Вон до сих пор не может разговориться.

– Ах, эта война! Ах, эта проклятая война, – сказала старуха-чувашка с горечью, – двух моих подобных спелым яблокам сыновей заглотнула она.

Тень игравшего в печке пламени побежала по лицу.

«Есть хорошие люди на свете, – сказала про себя Фазыля, бросив взгляд на румяное лицо старухи. – Иначе я бы вошла в горящий огонь. Сгорела бы вся…»

– Замерзание так вот бывает, – сказал старик, вновь хитро улыбаясь. – В тот раз в картофельной яме и меня до костей пробрал холод. Жизнь – куласа, брат… Куласа…

«В обиде остался, оказывается, старик, вроде и не чувствовалось», – думала Фазыля. И сама она в ту ночь была обижена на весь свет, особенно на Гитлера. Разве она похожа на женщину, способную при муже воровать солому в мешках? Работящий был её Сафа, умел жалеть сирот. В последнюю зиму они зарезали сразу двух бычков. Вся посуда, казан были полны свежим мясом. Одну ляжку Сафа понёс сестре Фазыли, Мунире, – оставшейся вдовой с восемью детми.

– Ешьте досыта, свари, апа, детям, – сказал он.

А теперь вот Фазыля и сама вдова, сирота. Чёрный треугольник ужасно тяжёлого письма спрятала очень далеко, чтобы чужой человек никогда не мог его отыскать. Время, прожитое с мужем, было временем дорогим, счастливым.

«А оставшаяся жизнь неравноценна одному мешку соломы и двум мешкам пшеницы», – сказала женщина и только закинула на спину мешок, как услышала строгий голос Имаметдин-бабая:

– Эй, кто там, ночной оборотень? Стой!

Она уже решила, что если этот мешок не придёт домой, последняя коза помрёт от голода. Всё равно растерялась, испугалась. На какой-то момент, не зная что делать, остановилась. Прихрамывая, старик уже приближался к ней. Поскольку все мысли были о мешке, ноги тоже рвались домой, напрягая все силы, и не почувствовала, как побежала.

– Стой, стой! Назад, говорю, Фазыля!

«Не забыл, тот случай вспоминает», – подумала она, устремив взгляд на