Сезон радости - Леонид Кириллович Иванов

— Потерялась что ли?

— Сбежала. Это уж лет десять тому, как было-то. Табор к нам зимой забрался. Они вообще-то каждую зиму наезжали и раньше. Приедут, дня два поживут и дальше. Выцыганят у людей разного добра, а что худо лежит, так и сами возьмут, без спроса.

— Да что тут у вас брать-то?

— Э-э, не скажи! Зимой у каждого мяса полно. Как морозы начинаются, скотину резать начинаем, у кого телёнок, у кого несколько баранов. Зачем их зимой-то держать? Сена не напасёшься. Кстати, и сена с собой в каждые розвальни по копне выманят. А у кого-то и деньжонок. Некоторые скот-то на продажу держат, а деньги кто на сберкнижку кладёт, а кто и дома хранит. Так что, сам понимаешь. Вон лонешной осенью опять были, так не худо отоварились. Ко мне потом люди жаловаться приходили, я даже список составил, у кого что пропало, да у кого что обманом выманили. Вот Ипатовы — 200 рублей деньгами, у Титовых — свиную ляжку, у Березиных — барана, ну, и так далее. А уж сено никто и не считает, некоторые так загрузились, самим сесть некуда. Да утвари разной — у кого самовар выцыганили, у кого котёл.

Пётр Иванович отодвинул листок с записями на край стола, снял очки.

— И, главное, в милицию жаловаться бесполезно — сами же отдали, добровольно, никто не неволил.

— Извините, а зачем им столько мяса? — наивно спросил Вадим, не понимая ситуации.

— Дак семьи-то у каждого вон какие! И самим на прокорм, и в город на продажу. Они тут по трём-четырём сельсоветам проедут, потом сено возами везут на продажу, мясо опять же. Городские-то, у кого родных в деревне нету, с удовольствием купят. Что там в магазинах-то, кости одни, а тут деревенское.

— Неужели на самом деле никакой управы нет?

— Да как тебе сказать? Года два назад в районе прихватили было, уж больно много денег у женщины одной выманили, а муж узнал, догнал в соседней деревне, мордобой устроил. Они его так отвалтузили, что в больницу попал с переломами. Пришлось дело заводить о нанесении тяжких телесных повреждений. Ну, забрали там то ли двух, то ли трёх цыган, так они всем табором в отделение милиции завалились да такой там гвалт подняли, что те не знали, как от их избавиться. Еле вытолкали. А бабы кричат, мол, куда с малыми детишками на мороз выгоняете, не уйдём, пока наших не отпустите.

— Отпустили?

— А куда деваться-то? Барон в больницу сходил, уговорил мужика заявление забрать, деньги вернули, что-то там ему ещё сверху положили, он и согласился на мировую.

— А как же всё-таки Вера к вам, как Вы говорите, прибилась?

— Да там дело тёмное было. Их же замуж-то рано выдают. Вот и ей то ли тринадцать, то ли четырнадцать лет было, да и жениху столько же. Где-то под Воронежем ейный-то табор был, только они же промеж собой связь поддерживают. Сговорились родители, поженили, а какая семья, когда у мужа женилка ещё не отросла, да и жена — ребёнок? А там то ли барон, то ли свёкор к ней приставать начали — девка-то больно смазливая. Скорее всего, свёкор, от того и шуму большого поднимать не стали, когда сбежала. У их цыганки-то тоже бабы своенравные! Не гляди, что вся власть у мужика, говорят, такие есть, что и мужа кнутом отходить могут. Вот, поди, свекровка-то как раз такой и оказалась. Они тогда у нас в деревне с ночёвкой останавливались. Ну, вечером-то всё про всех исподволь вызнали, утром пошли по домам, будто бы погадать. А что там гадать, когда про каждую всё знают. Пришли две к Евстолье, а у неё сын и дочка в Мончегорске живут. Карты раскинули да как заахали, беда, говорят, у дочки-то твоей, детушки больные, да и сама в больнице лежит. А причина в дурных деньгах, которыми с тобой за баранов покупатели с району рассчитались. Ну, наплели старухе небыли с целый короб, деньги выманили да и уехали. А по дороге друг по дружке-то и похвастались. А одна из тех гадалок как раз свекровка Веркина была. Девка старуху-то и пожалела. Как уж она те деньги выкрала, не знаю, не спрашивал, а только из соседней деревни прибежала да Евстолье все деньги-то и отдала. А тут и цыгане за ей вернулись. Да как начал свёкор её плёткой охаживать, как начал стегать, девка-то в рёв, а соседский Петруха услышал на дворе у Евстольи крики истошные, прибежал узнать, в чём дело, увидел, как старый цыган девку смертным боем бьёт, сбегал домой за ружьём да как в воздух стрельнет! «А ну, — кричит, — оставьте девку в покое, а то счас порешу всех!» Петруха-то у нас больно горячий! Из второго ствола как саданёт по оградке-то, а ружьё у него кучно бьёт, так две штакетины в щепки. Ружьё перезарядил да на свёкра-то и наставил. «Оставь девку, — говорит, — а то и правда стрельну. По голове бить не буду, по ногам пальну. Всю жизнь инвалидом будешь ковылять». Ну, цыган тот урезонить хотел, мол, ты, парень, в чужие дела не лезь. Это дело семейное, сами разберёмся. А Петруха своё: «Вижу, как вы разбираетесь. Вали отсюда!» Уехали цыгане, а только ночью-то втихую выкрасть девку надумали. А у Петрухи кобель хай на чужих поднял. Петруха опять с ружьём, снова девку отбил. Так она у нас жить и осталась. Сначала у Евстольи за дочку или за внучку, всё по хозяйству делала, а потом, как совсем у нас прижилась, мы её с Петрухой-то и расписали. Я тогда уже председателем был, грех на душу взял, приписал девке два годочка. Вижу, что Петруха к ней прикипел, да и она к ему тоже льнёт. Цыганки они ведь сызмальства приучены мужскую силу чувствовать, защитника, значит, иметь надёжного. Да ладно, заговорил я тебя совсем, пойдём познакомлю, а то бабы скоро на ферму собираться будут, обеденная дойка подходит. Новотельных-то, почитай, больше половины.

Дом у Петра оказался добротным и ухоженным. Палисадник огорожен крашеным штакетником, который едва виднелся из глубокого снега, окна украшены резными наличниками, из трубы, на которую насажен красивый, вырезанный из жести дымник с петухом-флюгером, тянулся в небо лёгкий дымок. Председатель поднялся по ступенькам первым, постучался.

— Да кто там такой вежливый? Заходите! — раздался из-за двери звонкий женский голос.

— Можно к вам? —