Сезон радости - Леонид Кириллович Иванов

вот разотрусь весь, всё тело. У меня специально и мочалки такие жёсткие навязаны. Разотрусь, аж горит всё, зимой снегом обтираюсь, а летом водой из колодца обливаюсь. А потом опять жёстким полотенцем весь обтираюсь. Да-а, вот так. А ты сам-то зарядку делаешь?

— Редко, — сознался Вадим.

— Не-ет! Надо зарядку делать и водой обливаться. Это лучше всяких лекарств. Я ведь гриппа вообще не знаю. А лекарства никогда не пей — отрава это, химия. Одно место вылечишь, другому вред нанесёшь. Всё от природы брать надо. Баня, отвары разные травяные. Но для этого надо травы-то знать, чтобы, не дай Бог, чего не перепутать. А то будешь голову лечить, не то выпьешь, понос проберёт, — засмеялся довольный шуткой хозяин.

— А кто вам еду готовит?

— Да сам и готовлю, кто же ещё! Борща наварю на неделю, потом только разогреваю на обед. А по утрам я чай пью, хлеб с маслом, со сметанкой, с вареньем. В полдник опять же чай. На обед обязательно мясное. Тот же борщ. Мясо ем только варёное. На ужин — молоко с хлебом. Молоко вон у соседей беру. За молоко-то деньги предлагал, дак не берут. Так, чем могу, по хозяйству помогаю. Летом в деревне, поди не знаешь, работы всякому по горло. Только успевай поворачивайся. А с едой главное — никогда не переедай. Надо немножко голодным оставаться, это полезно. А то нажрутся некоторые, дышать за столом не могут, какого тут здоровья хватит?!

— А вы что, так никогда в жизни и не болели?

— Как же? Было. До войны врач в районе бруцеллёз признал, хотели в больницу положить, а я не согласился. Лекарства дали, только я к бабке одной пошёл. Она и присоветовала мне в баньке хорошенько пропариться. Я и давай прогреваться! Да как у меня гнойники по всему телу пошли! А через них вся и хворь из организма вылезла. Я, видно, с детства такой закалённый получился. Я ведь семи лет сиротой остался. Тятенька, царствие ему небесное, на пятьдесят втором году помер, а через два месяца и мамонька отошла на пятидесятом. В деревне мы жили. А у сироты, известное дело, жизнь какая в те поры была. Кто что даст, в том и ходишь, а то и босиком. А я уважительный рос. Кто что попросит сделать, я и сделаю. В школу начал ходить, а тут сноха родила, пришлось мне нянькой стать. Сама же сноха буквам меня научила. Тем до армии и жил. Это уж потом в армии выучили, тогда ведь в армии-то и школа была, и политзанятия. Грамотными нас делали, а я много лет прослужил. И на Дальнем Востоке, и в Монголии. К армии у народа уважение было, гордились. Солдат придёт, вся пацанва следом бегает. А воевал в Первую мировую, два Георгия получил да медаль «За храбрость».

— Читал, что Георгиевским крестом только за выдающиеся подвиги награждали. В чём Ваше геройство проявилось?

— А-а-а, давно это было, уж и не помню. Да, собственно, какое там геройство, но, видать, командиры посчитали, что отличился, коли к награде представили.

— А теперь Вам государство как-то помогает?

— А чем мне помогать? Мне ведь ничего не надо. Пенсии хватает, делаю я всё сам. Доброе слово всего дороже. По молодости-то мы не всегда это понимаем. Внученька вот приедет, обнимет, поцелует, что мне ещё надо! Посидели, поговорили и ладно. Я ведь нравоучениев не читаю. Вы, молодые, никого теперь слушать не хотите.

— К родным не хотите переезжать? Что тут в деревне одному?

— Почему один в деревне-то? Да зовут меня к себе жить. Внук у меня в Свердловске, профессор. Тот постоянно зовёт, а я говорю: «Нет, пока могу сам, никому мешать не стану. Тебе, может, я и люб, а вдруг жене твоей не понравится, у вас из-за меня раздоры начнутся. Зачем это надо?»

В доме на некоторое время воцарилось молчание. Вадим ещё раз обвёл взглядом стены, задержался на фотографии хозяина с женой.

— Яков Павлович, а как вы с женой познакомились?

— С Наденькой-то? Да на свадьбе у племянника моего мы и познакомились. Так вот сразу её заприметил, по душе пришлась. Потом вскоре поженились. Так смолоду характерами и сошлись, всю жизнь крепко не ругивались. Помаленьку, по мелочи, конечно, бывало, а серьёзной ссоры — не-е-ет, не было. Четверых детей нажили, троих вот уже сам пережил. Жалко! Сыну ведь всего пятьдесят семь было, год назад умер. Баба его с толку сбила. Пить начал сильно, через то и жизни лишился.

— Яков Павлович, а Вы-то водочкой баловались?

— А я и сейчас пью! Да-а… Каждый день. Наливаю себе десять граммов, водичкой разбавлю и выпиваю. Это как лекарство. А если пятнадцать граммов налью, так пьяны-ы-ый! — Он весело рассмеялся. — А курить никогда не курил. Один раз только с женщинами в компании как-то попробовал, искашлялся весь, аж до слёз. Больше никогда и не пытался. Я ведь и шустрый был. Песен попеть, потанцевать, сплясать, поговорить — на всё был мастер, меня девки-то и любили. На гармошке вот только не выучился. Вообще раньше веселья больше было. На все праздники вечера проводили, песни пели, танцевали. А теперь что, за стол сядут, стопку за стопкой наливают, вот и всё веселье. Не умеете вы теперь жизни радоваться.

— Может, повода для радости теперь меньше стало?

— Эк сказанул! Да теперь только жить да радоваться! А радоваться всегда надо уметь. На германском фронте, бывало, пули вокруг свистят, мины рвутся, а мы — пехота, известное дело, первые в атаку с винтовкой наперевес. Бежим или ползём, лица у всех аж зелёные, а всё одно со смехом, с шутками да прибаутками. Тем и выжили. Я вообще счастливый был. Один раз в окопе граната рядом упала, откатилась и разорвалась. А представь, что бы от меня осталось, если бы сразу сработала. Господь Бог меня спасает.

— В Бога верите?

— А как же! У меня вон в шкафу и иконки есть. А за стол я не сяду, пока не перекрещусь. Не зря говорят, что Господь не допустит — свинья не съест. Дважды меня Бог спасал. И братик мой младшей жену попросил иконку ему зашить в одежду, когда с Гитлером воевать пошёл. Молодых-то уж всех к той поре позабирали, уже и на пятом десятке мужики воевали. Вот и мой брательник с ими. Шинель, писал, вся прострелена, а самому ни царапинки. А потом сослуживец отписал, что в бане фронтовой его и накрыло, когда иконки на теле не было.