Сезон радости - Леонид Кириллович Иванов

сколько отведено. Как ни ерепенься, а у каждого свой час назначенный. Другие вон годами болеют, скрипят, скрипят, и ничего, а которые дак махом. Был и нету. Вот и мой так же.

— Вы извините, мне уже на ферму надо, — всплеснула руками Вера. — Вы тут с мамой чаю попейте, поговорите, а мне бежать надо. Там коровы-то, поди уж, все измычались.

— Ой, работяшшая девка досталась моему Петеньке! — похвалила Фроловна. — Ни минуту не посидит, всё чо-то делает и делает, любая работа прямо горит в руках. Уж я-то в ей души не чаю, уж до того люба она мне, хоть и цыганка по крови-то. У нас цыган-то испокон веков не любили. Уж какие они там работяшшие или нет, нам не знать было, а то что вороватые, так и разговору нету. Вот за это их и не любили. На деревне-то, знамо дело, никто чужого не тронет, а эти только и смотрят, где что без присмотра оставлено. А Верочка-то у миня совсем не такая. Её по первости-то наши некоторые сторонились, прямо скажу, побаивались лишний раз привечать. А когда она у магазина трёшник чей-то нашла да продавщице принесла, что наверняка кто-то искать станет, дак по всей округе молва-то про её хорошая и пошла. А Федосья-то, которая трёшник выронила, дак на радостях на все эти деньги ей конфеток накупила. С тех пор никто уж на её ничего худова-то и не думал. А типерь-то уж и не вспоминают люди, что цыганка она. Наша она типерича, деревенская.

До ста лет без старости

Деревня заканчивалась как-то непонятно. Вадиму в сельсовете сказали, что живёт старик в последнем доме, но этих последних тут оказалось несколько. Вот закончился ряд будто проплешиной выгоревших когда-то изб, за проплешиной этой ещё один дом, а чуть на усторонье — ещё небольшая избушка, чуть не до крыши снегом заметённая. И спросить на безлюдной зимней улице не у кого. Но вот от той самой, будто присевшей в снегу избушки бодрой походкой вышел на большак высокий худой старик с окладистой бородой. Вадим остановился и стал ждать.

— Здравствуйте! — вежливо поздоровался Вадим, когда идущему на встречу оставалось до него ещё шагов двадцать.

— А? — спросил старик и приложил ладонь к уху.

— Здравствуйте, говорю, — сказал громче Вадим.

— И Вам, молодой человек, доброго здоровьица!

— Скажите, пожалуйста, а в котором доме Яков Павлович живёт?

— А пошто он Вам? — вопросом на вопрос, как шутили у них в университете, на еврейский манер спросил незнакомец. — Из райсобеса что ли?

— Нет, я из редакции. Познакомиться хочу.

— Ну, так вот он я, Яков Павлович, вашей милостью.

— Вы? — недоверчиво спросил Вадим.

— Я самый и есть? Может, Вам другого какого, только в нашей деревне других нету.

— Извините, мне сказали, что Якову Павловичу уже за сто лет перевалило…

— Правду сказали, не обманули.

— Вы и правда Яков Павлович? — изумился Вадим, ожидавший увидеть немощного дряхлого старичка. Этот жилистый дед явно не соответствовал сложившемуся заранее образу.

— Да говорю же, я и есть Яков Павлович.

— И Вам правда сто лет? — всё ещё не верил Вадим.

— Сто два, если быть точным. В феврале 25 числа по новому стилю сто два и исполнилось.

— Никогда бы не поверил! Ну, в лучшем случае лет семьдесят.

— Это бы хорошо, ежели семьдесят-то. Только семьдесят мне уж и не помню, когда исполнилось. А нет, помню, война тогда ещё шла. Наши аккурат накануне моего дня рождения Сталинград окончательно отбили. Ну, коли Вы, молодой человек, ко мне, так пошли.

— Неудобно как-то, Вы же куда-то идти собрались. Не хочу я Ваши планы менять.

— А что мои планы?! В магазин я пошёл за солью. Соли-то у меня ещё полно, это так, для повода с людьми повидаться, новости узнать. А то у меня на отшибе-то и радива нету. Может, наши на Марс высадились, а я и не ведаю. Не высадились ещё?

— Не слышал. Вроде бы даже не собирались.

— Это здря! Не профукать бы, как Луну. Того и гляди опять американцы объегорят, раньше нас поспеют. Ну да ладно, пошли чай пить да разговоры разговаривать. Не часто ко мне гости-то захаживают, а поговорить с умным человеком завсегда хочется.

Яков Павлович перед аккуратно очищенным от снега крыльцом смёл веничком снег с валенок и подал его Вадиму. Тот тоже прошёлся веточками по и без того чистым ботинкам. Зашли внутрь.

Хозяин у порога скинул полушубок, повесил его на вбитый в стену деревянный колышек, дотянулся до лежанки, взял лежавшие на ней валенки, переобулся.

— Милости прошу!

Вадим снял пальто, повесил на соседний колышек, осмотрелся.

В доме у Якова Павловича было чисто и аккуратно. На стене над металлической кроватью с панцирной сеткой фотопортрет, на другой стене на увеличенной фотографии, сделанной лет сорок назад, хозяин с женой. Над диваном — репродукция картины Шишкина «Утро в сосновом лесу». В шкафу за стеклом — красивый, хоть и недорогой, чайный сервиз. На полу комнаты — протёртая до дыр дорожка. Вот и всё нажитое за сто лет богатство.

Хозяин пригладил ладонью густую бороду, уселся на деревянный явно самодельный, хотя и очень аккуратно сделанный диванчик, рукой показал на широкий тоже самодельный стул с подлокотниками.

— Слушаю Вас, молодой человек.

— Вы знаете, я всё ещё не могу поверить, что Вам перевалило за сто. Я думал, что увижу немощного старика, а вы вон каким молодцом.

— Нет, чую, ко мне тоже старость уже подкрадывается. Задница вот тяжёлой становится, от дивана иногда трудно отрывать, — засмеялся Яков Павлович. Легко поднялся с дивана прошёл за занавеску. Вадим ещё раз осмотрелся, не веря, что дед сам поддерживает порядок в доме.

Хозяин вернулся с чашками в руках, поставил их на стол. Следующим рейсом принёс сахарницу с кусковым сахаром и небольшими щипчиками, тарелку с сушками.

— Придвигайтесь к столу, я сейчас самовар подогрею, он у меня только что скипел. Я сам-то попил да и пошёл на деревню, но за компанию ещё чашку с удовольствием выпью.

— Вы один живёте?

— Померла моя жёнушка, царствие ей небесное. Двадцать лет тому уж, как отошла сердешная. Предлагали мне женщины помогать по хозяйству, а я и сам не хуже их справляюсь. После них только неразбериха одна. Приберутся, а я потом полдня то чашку ищу, то миску, то ложки. Вот, скажи, зачем мне такой ихний порядок?

— А не трудно всё самому? Ведь не молодой уже.

— О, брат ты мой! Я ведь каждое утро зарядку делаю. Потом